Читаем без скачивания Нераскаявшаяся - Анн Бренон

— Будь мужественна и терпелива, — тихо сказал он. Я вернусь вместе с Пейре в конце весны.

— Я уйду от него, — сказала Гильельма. — Но в моем сердце я уже от него ушла.

ГЛАВА 20

АПРЕЛЬ 1306 ГОДА

A l’entrada del temps clar, eya!

Per joia recomensar…

Наступает время света, эйя!

Когда радость вернется,

А ревность пробудится,

Ведь королева хочет показать,

Что влюблена…

В своем сердце Гильельма уже ушла от мужа, и потому почти не чувствовала боли от побоев Бертрана Пикьера, которому со все возрастающим упорством она отказывала в близости. Она больше не слушала его оскорблений и злобного шипения, она молча улыбалась в ответ на ядовитые замечания свекрови. Все свое внимание сосредоточила на радостном созерцании того, как наливаются силой и соками деревья, как расцветают желтые и фиолетовые цветы на лужайках по берегам Тоуйре, как покрываются белым цветом ветви яблонь в садах, как огромные стаи диких птиц перелетают через Пиринеи. И как всегда, всеми фибрами своей души, день за днем она ждала великого прихода весны. Прекрасная игра небесного света, когда солнце сменялось дождем и снегом, всякий раз переполняла ее радостью предчувствия. Первая песнь соловья, усевшегося на склоненной ветке в лунную ночь, была еще одной ее победой. Когда минует эта весна, она уйдет. В конце весны она не будет больше жить в Ларок д’Ольме.

Миновала Пасха. Гильельма, как и положено, вынуждена была показаться на мессе, в огромном соборе Богоматери дю Меркадаль в своем красном, праздничном платье. Сделать постную мину перед старым священником и архиереями, приветствовать консулов города, соседей, родственников, знакомых. Поучаствовать в игре в исповедь, встать в очередь за купцами и торговцами, пробормотать paternoster по–латыни. Потом проглотить облатку в той же очереди, среди тех же купцов и торговцев. Не без улыбки сотворить крестное знамение, и думать при этом о мухах, ушах, лбах и бородах. Выслушать, как метают громы и молнии доминиканские проповедники, вещая о святом гневе Божием. Выйти наружу вместе с процессией богомольцев, держась за прямую и холодную, словно неживую руку мужа, следом за поджавшей губы свекровью. Сделать вид, что кланяешься расшитому балдахину, шелковым хоругвям, многочисленным чудесным реликвиям — старым костям, хранящимся в раках. Постараться освятить себя брызгами святой воды, курениями из кадильниц, не забывать возводить глаза к небу, а самой со сжимающимся сердцем смотреть на далекий горизонт, на горы. На бледный и прозрачный Монсегюр. Пасха миновала.

Во время великой пасхальной мессы Гильельма не могла отогнать от себя мысль о маленькой церкви в Монтайю.

О пчелах, что гудят у кладбищенских лип возле Святой Марии во Плоти, под чудесной скалой. Прекрасный ангел Божий, прекрасная дама, которая любит и благословляет животных, которая никогда не знала ужасающей тяжести плоти. Она, прекрасная дама, тоже знает, что когда липы начнут распространять по округе свой опьяняющий аромат, Гильельма будет уже далеко отсюда, она ступит на свой путь.

Все это время она трудилась, не покладая рук. Гильельма просто делала свою обычную работу, но ее мысли витали где–то далеко. Весна во всей своей красе царствовала в городе, солнце нагревало крыши, а ливни приносили одуряющие ароматы. И каким ударом стали для нее ужасные новости, которые однажды, в четверг, она услыхала на рынке. О неурожаях зерна. О голоде в горах. А ведь здесь, в садах уже взошли новые ростки, и куры в курятниках начали нестись.

На следующий день после Пасхи пришел из Монтайю ее отец, Раймонд Маури. Он явился ближе к полудню, с озабоченным и изможденным лицом. Толстая Эрмессенда, ворча, выменяла у него красивую шерстяную ткань за маленькую котомку муки, корзину старой репы и несколько мер гороха. Пока Гильельма неспешным шагом провожала отца до городских ворот реки Эн, согбенный под своей ношей, он тихо говорил ей, что таких ужасных времен еще не видывал, и чтобы она благодарила небо и своего отца за то, что теперь не голодает, и у нее есть крыша над головой. И что голод — это еще не худшее зло, пришедшее к ним. Они ждут еще большего зла, еще большей опасности. Монсеньор Жоффре д’Абли, инквизитор Каркассона, как этого и боялись, обратил свой хищный взор на Сабартес и этой весной устроил там первый, очень действенный розыск. Отец и дочь на минуту остановились у стены, позолоченной и уже нагретой лучами весеннего солнца. Как представить себе, что когда минет радостное оживление, вызванное праздником Пасхи, в горы опять вползет этот мертвящий ужас? Может быть, кто–нибудь из Разес сболтнул что–то о жителях Монтайю? И в Монтайю тоже появятся доносчики и предатели?

Троих людей вызвали в Каркассон, чтобы они предстали перед инквизитором. Конечно же, это были трое добрых верующих. Они не посмели скрыться. Сейчас они как раз в пути — в тюрьму королевского сенешаля и папской Инквизиции.

Раймонд Маури поцеловал свою дочь в лоб и вздохнул:

— А кто будет следующим? Доносчики могут быть везде, даже в тех семьях, которые уверены в своей безопасности. К тому же, кто знает, что могут сказать или даже выдумать эти несчастные во время допросов? Подумай о своем отце и матери, доченька. В Монтайю мы все страдаем от голода и страха, но к голоду мы привычны, и всегда надеемся на помощь. Даже здесь мы не постеснялись искать ее, несмотря на то, что твоя свекровь так скупа. Нет, настоящая смертельная опасность, нависшая над нашими головами, это Инквизиция. Но мы рады, что хоть ты пребываешь в мире, доченька. Если придет Несчастье, и инквизитор возьмется за нас, ни я, ни твоя мать никогда не упомянем о тебе… Мы достаточно сообразительны, чтобы давать показания, не рискуя ничем; мы будем говорить о тех, кого они не смогут достать: о мертвых или о тех, кто далеко отсюда.

Сердце Гильельмы сжалось, когда она смотрела, как ее сгорбленный под ношей отец ковыляет по дороге на Лавеланет. Она внезапно увидела, как он постарел. И ее вдруг испугала мысль, что, возможно, она последний раз видит своего отца перед тем, как расстаться с ним надолго, ведь ей неизвестно, куда ведут дороги, что ее ожидают. Увидит ли она его снова в этом мире? Не проклянет ли он ее? Ее отец, Раймонд Маури, ткач из Монтайю, удалялся от нее вдоль реки Тоуйре. Она было рванулась вслед за ним, хотела позвать его, но задушила в себе этот крик. Медленно поднимаясь обратно в город, она думала, что судьба всех, кого она любит, брошена на какие–то ужасные весы, которые держит в своих руках Монсеньор Жоффре д’Абли, один из предводителей Церкви волков. Хотя сам по себе инквизитор Каркассона не так уж и страшен, он всего лишь никчемная игрушка в когтях князя мира сего.

По какой дороге идти нам, чтобы достичь мира? Чтобы наши добрые люди могли беспрепятственно обращаться со своими молитвами к Отцу небесному? Чтобы могли призывать на нас благословение, словно свет с небес? Кто защитит малую отару в злобном мире? Кто защитит кротких и несчастных? Тех, кто желает делать только добро? Тех, кто не хочет уклоняться от дороги апостолов? Кто защитит бедную Азалаис и доброго Раймонда? А маленького Жоана и болезненного Арнота? Кто защитит Берната и Пейре?

Но в эти дни Гильельма все же ощущала, что тяжесть забот словно уменьшается. Она чувствовала, как ее счастье поднимается к свету, взрывается и разрастается в ней, смешиваясь с тяжелой тоской. Приближался конец апреля, когда Пейре должен был прибыть в Акс. Со своими товарищами, с собаками, с огромной отарой, которой он управлял как штурман в море. Пастухи будут свистеть с беспечной радостью, зазвенят колокольчики. Во главе отары — круторогие бараны с королевским руном, меченным красным и синим цветом. Вот тогда, она уверена в этом, их будет отделять друг от друга всего лишь несколько дней. Тогда Пейре прибудет, тогда придет к ней. Вместе с Бернатом. Гильельма была готова и ждала. Но дни все шли, они становились все длиннее и печальнее; течение времени превратилось для нее в бесконечное страдание. Какой–то молчаливый гнев овладел молодой женщиной, уставшей ждать, какое–то немое бешенство, когда уже не хватает слов, и эти гнев и бешенство все больше и больше обращались на тех людей, от которых она зависела, и которые так пугали ее раньше. Сегодня они уже не казались ей каким–либо значительным препятствием на избранной ею дороге. Преисполненная абсолютного и праведного гнева против Монсеньора Жоффре д’Абли, римских собак и сильных мира сего, Гильельма теперь осмеливалась так отвечать своей свекрови, что та была ошарашена, и высоко держала голову, разговаривая со своим мужем. Она почти открыто восстала против них.

Для того, чтобы обмануть нетерпение, она непрестанно то входила в дом, то выходила оттуда — в курятник к курам, в огород за капустой, на луг к козам, и все время в памяти ее крутился этот нескончаемый припев, который пели дети в Монтайю на ее свадьбе. Еще одну песню о несчастливом браке. Ne son tres freres… три брата. Их сестру выдали замуж за злого человека, в чужой земле…Он так ее бил, так бил! Гильельма спокойно и отстраненно смотрела на синие отметины на своих руках. Ничего, скоро он увидит, кто кого побьет. Tres cabaliers a vist venir…Она увидит, как прибудут три рыцаря, три рыцаря, которые соберутся вместе. Это вы, трое моих братьев…