— Туда же, в Шарап. Попросил Максима показать, где он вас нашел. Побывали на островке, куда вас волной выбросило. Вот я там и подумал — повезло! Чуть в сторону — и вас бы пронесло мимо. До другого берега там километров семь-восемь, не менее.
— Да, повезло…
— Еще кофе?
— Нет, спасибо.
— Полчаса тому назад, без вас, значит, мужской голос звонил. Серьезный мужской голос, кажется, с погонами. Я сказал, что вы пошли в баню.
— Вы что — серьезно?
— Вполне. А что особенного — пошла в баню! Хотя я не помню, может, я сказал, что пошла на концерт, в консерваторию, слушать Баха…
Нет, с Петром Иванычем невозможно было разговаривать серьезно.
— Я не о том. Почему сразу мне не сказали?
— Что я должен был сказать?
— Что мне звонил этот… мужской голос, с погонами.
— А чтобы вы не спеша допили свой кофе. А то суматошились бы… Да не беспокойтесь, позвонит еще… Ну, что я вам говорил?
Звонил Борис Борисович. Поздравил меня с приездом. Спросил, не могу ли я прийти к ним в «домик под часами» к восемнадцати ноль-ноль.
На этот раз двери открыл сам полковник Приходько.
Он шутливо заглянул мне за спину, посмотрел в коридор, даже за дверь. Догадаться о смысле намека было нетрудно.
— Одна, к сожалению, товарищ полковник.
— Вижу. И то хорошо. Рад вас видеть, Евгения Сергеевна. Без вас мы тут с Борисом Борисовичем заскучали. Тихо, ни беспокойства, ни переживаний. Сюжетов нет, словом. Хоть у Бориса Борисовича спросите.
Он вежливо открыл дверь в комнату, пропустил меня вперед.
Я увидела на столе бутылку шампанского, вазу с виноградом. Вошел Борис Борисович с чайником и — подумать только — тарелкой с беляшами. Я ошибочно решила, что здесь счастливое совпадение случайности с моими вкусами.
Мы сели за стол. Борис Борисович разлил шампанское,— уж и не знаю, где он достал бокалы.
Полковник Приходько встал. Мы с Борисом Борисовичем, естественно, тоже.
— Как положено, начнем с торжественной части. Приказом по Управлению лейтенанту Грошевой Евгении Сергеевне за успешное выполнение задания по разоблачению группы расхитителей досрочно присвоено очередное звание старшего лейтенанта, она премирована ручными часами с соответствующей надписью.
Полковник выслушал мой ответ и вручил коробочку.
— В дополнение к приказу я лично, как начальник отдела, благодарю Грошеву Е. С. за удачное завершение операции «Сочинский вариант» и от имени товарищей по работе уполномочен вручить небольшой подарок.
Он положил передо мной на стол новенькие погоны старшего лейтенанта.
Мы сели.
— Ешьте беляши, Евгения Сергеевна. Я как-то Петру Иванычу звонил, о его здравии справлялся. Не надо ли, думаю, чего. Один остался, все-таки. Так он нам сказал, что вы беляши любите, а сладкое не любите. А мы вас пирожными закармливали. Борис Борисович сегодня за беляшами специально к ЦУМу ходил.
Полковник глянул на часы.
— Совещание у генерала в девятнадцать тридцать. Отчитываться будем. Я в том числе. Подполковник Григорьев и письменно, и по телефону сообщил о подробностях в самом восторженном стиле. Слушать его мне, как вашему начальнику, было и приятно, и интересно, но в таком тоне докладывать генералу не будешь. Так что вы расскажите сами.
Я рассказала, как шла по следу Башкова. Как встретилась с Щуркиным и его дочерью. Как мы снимали ее с теплохода. Затем рассказала, как была у Башкова, как мы летели с ним из Сочи.
Здесь я остановилась и вытащила из кармана куртки вчетверо сложенный листок бумаги.
Я подала листок полковнику и объяснила, как он попал ко мне.
Приходько пробежал взглядом по столбикам цифр.
— Скажи, голова какая у человека. Ведь это все он на память написал, уверен. Возьми, Борис Борисович! Сегодня же ревизорам передай. Значит, Евгения Сергеевна, правильно мы не сняли тогда Башкова с самолета. Выходит, оправдался наш риск. Не чурбан же он все-таки — человек. Но вот сам к нам прийти так и не пожелал. И думаю, не придет.
— Я тоже теперь думаю, что не придет.
— Значит, так, Борис Борисович!— Полковник постучал пальцами по столу, помолчал, потом положил ладони на стол.— Башков отказался добровольно явиться. А теперь он нам нужен. По закону нужен. Будем искать. Саввушкин его к себе не пустит, побоится.
— Саввушкин пока на свободе?— спросила я.
— Пока ходит, до поры… К сыну Георгий Ефимович сам не пойдет.
— У сына гараж есть,— сказал Борис Борисович.— Теплый.
— Когда это выяснили?
— Сегодня. Когда проверяли, откуда у сына машина взялась.
— Ну, и как?
— Папин подарок. На ворованные деньги куплена.
— Значит, поставим вопрос о конфискации.
— Сынок — пьяница, соседи по дому жалуются,— продолжал Борис Борисович.— Гулянки на квартире, парни подозрительные шастают. «Малина» целая. И жену сынок подобрал соответственную.
— Жаклин,— подсказала я.
— Эта самая Жаклин по паспорту Анна,— пояснил Борис Борисович.— Уже два раза ее задерживали. Спекулянтка, за коврами в Среднюю Азию ездит, потом здесь продает. Простили ее на первый раз.
— Зря, наверное, простили,— заключил полковник.— Но машину следует конфисковать, это уже точно.
ПОСЛЕДНИЙ ХОД
1
Два дня подряд шел дождь пополам со снегом. Ветер обрывал последние листья, тополя уныло покачивали голыми чёрными верхушками. В окно даже не хотелось смотреть.
Как обычно, к непогоде побаливала спина.
Ходила в поликлинику, там — вопреки моим ожиданиям — врач продлил бюллетень еще на три дня.
Поехала к Рите Петровне.
На трамвайной остановке увидела Саввушкина — он, очевидно, возвращался с Главного склада. Хотела разойтись с ним, будто не заметила, но не удалось.
Саввушкин растерял свою показную веселость, обычно свойственную ему. Сумрачный, потухший, он заметно похудел за эти дни. Даже со мной разговаривал без присущей ему сладковатой любезности.
Но любопытство у него еще осталось. Впрочем — расчетливое любопытство.
— Отдыхать, говорят, ездили?
О моей поездке знали только в Управлении и дома — Петр Иваныч и Максим.
— В Сочи ездила. К знакомым.
— Хорошо иметь в Сочи знакомых.
— А знакомых иметь всегда хорошо.
Тут я догадалась, что знакомые в Сочи были не только у меня, но и у Саввушкина. Скорее всего, Саввушкину позвонил из Сочи Щуркин после встречи со мной, и Саввушкин мог высказать ему все догадки и предположения на мой счет. Поэтому Щуркин так заторопился с отъездом и попытался отправить с деньгами дочь. Излишек информации на пользу ему не пошел…
— Что же вы сегодня на трамвае?—спросила я.
— А на чем еще?
— Возили вас, кажется.
— Возили…— он колюче взглянул на меня.— Не знаете?
— А что я должна знать?
Он помолчал; но расстройство его оказалось сильнее недоверчивости ко мне.
— Отобрали у Виталия машину. Пострадал за отцовские грехи… Так ничего и не знали?
— Я же сказала.
— Ну-ну! Понятно…
Он явно не верил мне ни на грош. Его глазки пристально буравили меня, выражение их стало откровенно недобрым. Много у него накопилось злости, если она пересилила сейчас обычную его осторожность. Я почувствовала, что Саввушкин без колебаний, даже с великим удовольствием толкнул бы меня под колеса трамвая, если бы это, разумеется, ему безнаказанно сошло.
Не прибавив больше ни слова, он повернулся и шагнул к дверям остановившегося вагона.
Я недолго пробыла на Главном складе. Рита Петровна уехала в управление Торга. Ревизоров тоже не было, видимо, проверяли полученные номера по проводкам в бухгалтерии Торга. Я вернулась домой и увидела возле подъезда знакомый «Запорожец».
Петр Иваныч и Максим играли в шахматы. Максим встал мне навстречу. Я очень ему обрадовалась, обняла и чмокнула в щеку.
— Продолжайте, я отвернусь,— иронично хмыкнул Петр Иваныч.
— Воспитанные люди делают это молча и заранее.
— А я — невоспитанный.
— Не хвастайтесь, это и так заметно. Почему вы не накормили Максима?
— Он утверждает, что не хочет.
— Он воспитанный, не в пример вам, поэтому застенчивый.
— Мы ждали вас,— пояснил Максим.— Петр Иваныч сказал, вы скоро приедете.
— Откуда он мог это знать?… Хотя он уже объяснял мне, что как-то это чувствует. А вы, Максим, так не можете?
— Нет, я могу только догадываться.
— Тогда догадайтесь, чем я собираюсь вас угостить.
— Что тут догадываться,— злоязычил Петр Иваныч.— Гренки с сыром.
— А что,— заметил Максим.— Гренки с сыром мне очень нравятся.
— Еще бы они тебе не нравились.
— Максим, не слушайте Петра Иваныча. Пойдемте на кухню. Я вас угощу чем-то вкусным. А вот этого вкусного Петр Иваныч не получит ни кусочка, в наказание за свое ехидство.
