Кашин между тем взял его под руку и отвел в сторонку.
– Ко мне поступило ваше заявление, – сказал он, вынимая бумажник. – Я не буду держать вас насильно, здоровье надо беречь. Вообще, мы дали маху с этим лавопроводом. Следовало добиваться полной автоматизации, не отправлять людей в эту огненную печь. Но что поделаешь, работа сложная, конструкторы требовали два года на один проект, а сколько еще на испытания и освоение. А тут пришел этот фанатик Котов со своим комбайном, мы поверили ему. В общем, сейчас отступать поздно, надо пробиваться вперед. Но вот беда, товарищ Ковалев: Котов слег, вы уходите, кто будет работать на комбайне? Может быть, вы потерпите месяц-полтора, пока мы подготовим машинистов на три смены? Я напишу на вашем заявлении – уволить с 1 октября. Не возражаете?
А Ковалев забыл про свое заявление. Голова у него была занята катастрофой, болезнью изобретателя, его поручениями, новым тормозом и коробкой скоростей… Он взял свое заявление из рук Кашдна и спокойно разорвал его.
«Не бывает нелетных погод» – с этими словами когда-то он отправлялся на вершину горы, чтобы доставить туда Виктора. С этими же словами сейчас он пробивается внутрь вулкана. Он сидит в железной кабине, изнывая от жары. Над его головой миллионы тонн камня. Если они сдвинутся, от него не останется мокрого места. Вулкан коварен и активен. Он встречает пришельца духотой, зноем, горячим паром, он может обрушиться каждую секунду. Но летчик Ковалев не подведет. Он не сбежит, никому не уступит своего почетного, самого опасного на стройке поста. «Надо пробиться вперед», – сказал Кашин. Сделаем, товарищ начальник. Для Ковалева не бывает нелетных погод.
«Если надо пробиться вперед, не бывает нелетных погод». Получилось под рифму, как в песне. Можно напевать эти слова, сидя за рычагами. Пусть песня нескладная и не подходит для подземного машиниста, но это первая песня, которую Ковалев напевает с тех пор, как он оставил небо.
11.
Письмо со штемпелем «Вулканстроя».
Здравствуйте, уважаемый Александр Григорьевич! Пишет Вам Ваша старая знакомая Таисия Вербина. Вы, наверное, совсем забыли меня, писем не присылаете, и я узнаю о Вашей жизни только из газет. Когда беру центральную газету, первым долгом смотрю, нет ли на последней странице сводки: «по сведениям Бюро Подземной Погоды новые толчки в Армении не предвидятся», или же «по сведениям Бюро Подземной Погоды в период от 25 до 30 сентября ожидается землетрясение в районе Северного Памира силою до 5 баллов». И я уже знаю, что в эти дни Вы сидите над картой Памира, считаете, проверяете, чертите, думаете. Недавдо в «Огоньке» я читала очерк о вашем Бюро и вырезала фотоснимок. Там Вы стоите у стола я смотрите на чертеж через плечо какой-то девушки. Что это за девушка? Вы не писали про нее ни разу. Хорошо ли она чертит? Лучше меня? Верно, после работы Вы занимаетесь с ней математикой. А потом Вы провожаете ее? Как полагается в Москве?
Теперь напишу Вам о себе. Я по-прежнему работаю на вулкане, обслуживаю бурильщиков мастера Мочана. Я писала Вам про него – такой кудрявый, веселый, шутник. Говорят, лучше его нет мастера на всем Дальнем Востоке, на пульте работает, – заглядение. Как на рояле играет. Но на всех не угодишь. Многие обижаются – «ругает, а не учит. Если что не так, столкнет, и сам за рычаги». А Мочан им: «Вас учить, время терять, а Степа проценты набирает». Степа – это Степан Федорович Ковалев. У них с Мочаном соревнование – кто скорее гору пробьет. Мочан обучал его, теперь, конечно, не хочет уступать ученику.
Степан Федорович кланяется Вам. Сейчас он и машинист и бригадир всех рабочих лавопровода. Я была у них недавно в забое. Ужасная жара, температура грунта – градусов 750, через окошечко видно, что базальт светится красивым таким темно-вишневым светом. Работают все в несгораемых костюмах, похожи на водолазов. Кругом вода, пар. Жару сгоняют водой и забой поливают, чтобы камни трескались, тогда легче их выламывать.
Я бываю у них не так часто. В Духовке (так у нас называют лавопровод) – свой подземный разведчик, даже не техник, а геолог – Вадим Георгиевич Тартаков, может Вы его знаете, он из Москвы, был доцентом в Университете.
Я иногда спускаюсь в Духовку, чтобы выручать Вадима Георгиевича, потому что он никак не привыкнет разбирать снимки на глаз. Я советовала ему упражняться, но он махнул рукой и сказал, что снимки – тлен, как только кончится стройка, он уедет в Москву и никогда не возьмет аппарат в руки.
Он часто вспоминает Москву, но совсем не так, как Вы или Виктор Шатров. По Вашим рассказам Москва представлялась мне сплошным Институтом, где по кабинетам сидят ученые люди и задумывают новые машины, книги, проекты, законы, чтобы всем лучше жилось. А Вадим Георгиевич пересчитывает рестораны, где подают мороженое в горячих сливках, и комиссионные магазины, и залы для танцев; объясняет, где можно достать ковры, где редкие книги, где старинный фарфор. У него получается, что в Москве никто не занимается делом, а все рыщут по магазинам и думают, как бы обставить свою квартиру.
Мне очень хочется знать, какая же Москва – всамделишная. Скоро у нас кончается стройка, и все разъедутся. Меня зовут на Курильские острова, в Петропавловск, и здесь тоже можно остаться, потому что за Горелой сопкой надо следить, проверять, что там творится внутри. Но останусь ли я или уеду куда-нибудь, это зависит от одного человека.
Приезжайте обязательно, Александр Григорьевич. Если приедете заблаговременно, не в самую последнюю минуту, я постараюсь взять отпуск, чтобы встретить Вас. Возьмите с собой шубу потеплее, в ноябре у нас уже зима.
Остаюсь, помнящая Вас всегда
Таисия Вербина.
12.
ОТКРЫТИЕ станции было назначено на 7 ноября. 2-го вечером Ковалев дал задний ход и отвел комбайн от пышущего жаром светящегося забоя. Работа Ковалева была кончена. Последние 20-25 метров полагалось пробивать уже после того, как наверх будут выпущены газы и давление в центральной камере упадет.
А Мочан еще работал. Мочан отстал на целых три дня. Это были самые позорные дни в его жизни. Подумать только: стройка ждет, пока он кончит. Мочан не ел, не спал, издергался сам и измучил всех рабочих. Но что делать, скважину нельзя было провести так же быстро, как пунктир на чертеже.
Между тем Вулканоград готовился к празднику. На домах вывешивались флаги, портреты, украшенные хвоей и красной материей. Красные полотнища ярко рдели на фоне дымчатого бело-серого, как фотография, зимнего ландшафта. Вокруг портретов монтеры ввинчивали цветные лампочки. Их должен был зажечь вулкан 7 ноября.
В Вулканоград съезжались гости – из Петропавловска, Хабаровска, из Москвы и даже из-за рубежа, больше всего из далеких земель, богатых вулканами – Исландии, Италии, Индонезии, Мексики, Японии… Японский геолог – коротко остриженный и в очках, с преувеличенно-вежливой улыбкой задавал каверзные вопросы – все хотел выпытать: сколько было катастроф на стройке, сколько загубили оборудования, сколько перерасходовали миллионов, сколько жизней стоила борьба с вулканом. Ему рассказали про Виктора Шатрова, других жертв не было. Японец спрятал записную книжку в карман и сказал со вздохом:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
