В шкафу Ли нашла несколько комплектов практичной одежды; часть одежды еще лежала в аккуратно сложенном виде в итальянской кожаной сумке, которая стоила больше, чем месячный заработок Ли. Семейные снимки отсутствовали. Не было никаких личных вещей. Никакой косметики. Если бы не единственный женский костюм, висевший в шкафу, было бы трудно определить даже пол последнего жильца этой комнаты. Кем бы ни была Шарифи, она оставила здесь мало следов.
Повинуясь какому-то импульсу, Ли надела на себя жакет от костюма и с любопытством посмотрела в зеркало. Жакет жал под мышками и был немного длиннее, чем нужно: она была мускулистей Шарифи и на добрых два сантиметра ниже – питание хуже и сигарет больше. Но в общем, костюм пришелся впору. И цвет ей подходил. Это ее не удивило.
Зато удивил запах. Чужой. Может быть, едва уловимый запах духов другой женщины. И все же, несмотря на это, что-то было пугающе знакомым. Что-то возникло в памяти, немного повертелось в голове и кануло в никуда. Собака зарычала и бросилась на проходящего мимо шахтера. Лицо ее хозяина вспыхнуло ненавистью, когда он произнес:
«Ты их чуешь, да?»
Рядом с дверью в шкаф находились выключатели света и «живой» стены и регулятор яркости окна обзора. Ли настроила пол на прозрачность, посмотрела на планету под своими ногами и подумала о том, как вехи политической истории ООН пересекались здесь с ее собственной жизнью. Как могут они продолжать все ту же битву, оставившую за собой остовы сгоревших родильных лабораторий и медленно зарастающие сорокалетние шрамы воронок от разрывов артиллерийских снарядов на холмах за Шэнтитауном? Десятилетиями местный промышленный парк безостановочно производил генетические конструкции. Геномы производственного назначения, специально разработанные для тяжелых горных работ, металлургии, терраформирования – для всех тяжелых работ, которые люди не могли или не хотели делать сами. В резервуаре одной из таких лабораторий была выращена Шарифи. И саму Ли произвели в одной из последних партий перед Мятежом. То, что им обеим удалось убраться с этой планеты, было каким-то невероятным чудом: Шарифи взяли приемным ребенком в семью богатых аболиционистов с Кольца, Ли отдали в бездетную шахтерскую семью во время одной из последних, закончившихся неудачно попыток ассимилировать генетические конструкции с населением.
Мятеж разразился через восемь месяцев после того, как родилась Ли, – почти в то же время, когда Шарифи поступила в университет. Шэнтитаун превратился в поле боя, город был изрезан сетью туннелей и забаррикадированных тупиков, в которых организованный сброд из генетических конструкций сдерживал натиск войск ООН и планетарной милиции… по крайней мере какое-то время.
К мятежникам присоединилось значительное количество постантропов. Студенты-идеалисты из университета в Хелене, который тогда еще существовал. Шахтеры, которым было безразлично, с кем сосуществовать на планете Мир Компсона, лишь бы это не были многопланетчики. Настоящая ИРА, хотя на улицах Шэнтитауна ходили слухи, что все это подстроено ради денег. Когда пыль осела, Мир Компсона оказался на военном положении, а мятежные конструкции скрылись на далекой планетной системе, которую они переименовали в Гилеад.
Насколько Ли помнила, борьба с Синдикатами была основным вопросом политики человечества. Беглые конструкции создали полностью объединенные линии генетического воспроизводства. Образовался Синдикат Ноулза, а следом синдикаты Мотаи и Бартова, а за ними еще с полдюжины других, чьими именами очень скоро начали пугать детей во всем пространстве Объединенных Наций. К Синдикатам примыкала одна бунтующая колония за другой, пока в их власти не оказалась вся длинная дуга Периферии от Метца до Гилеада. В Ассамблее и в городах на каждой из планет ООН буйно расцветали антигенетические настроения. Слово «конструкция» получило новое негативное значение, а корпорации, которые в свое время начали производство конструкций, либо прекратили это производство, бросив производственные мощности, либо обанкротились под натиском скандалов, разразившихся после разрыва. И каждый раз, когда еще одна бывшая колония переходила к Синдикатам, антигенетическая фракция в ООН получала несколько новых мест в Ассамблее.
Когда Ли исполнилось четырнадцать лет, Ассамблея приняла Закон Цана, по которому все, кто был полностью создан с помощью генной инженерии, попадали под прямой контроль Совета Безопасности. Им запрещалось занимать государственные гражданские и военные должности, их паспорта были аннулированы, и им была вменена обязательная регистрация.
Приемные родители Ли решили затаиться, надеясь, что в результате массового уничтожения регистрационных записей в период Мятежа об их приемной дочери забудут. Это удалось. К моменту, когда чиновники, занимавшиеся регистрацией, добрались до них, на руках у матери Ли было подписанное и заверенное печатью свидетельство о смерти, в котором говорилось, что ее единственная дочь умерла от недостатка витамина А. Ли в это время уже завоевывала себе славу в окопах Гилеада.
А тем временем никто не знал, что происходило в Синдикатах, поскольку никакая информация о Синдикатах не проникала в пространство ООН. Ни один гражданин ООН не бывал в Синдикатах, И с орбитальных станций, которые вращались вокруг отдаленных планет Синдикатов, не поступало никаких новостей о том, что там творилось. У Синдикатов не было прессы, не существовало явного правительства, если не считать каких-то непонятных комитетов в отдельных линиях генетического воспроизводства. У них не было политических партий и диссидентов. Не было родителей. Не было детей. И более того, у них не существовало собственности.
Всем владели только Синдикаты, и основой этого всего были генетические конструкции. Синдикатам принадлежало их сознание, их тела, их труд – все полностью. Каждая конструкция отдавала себя целиком и без остатка, а если верить пропаганде, то и по собственному желанию. Недостаточно сказать, что они не желали свободы. Они не верили в свободу. Они, как без конца утверждали их философы, были выше свободы.
Только после того, как Ли впервые встретилась с конструкциями на допросах на Гилеаде, она начала это осознавать. Они, казалось, принадлежали к другому биологическому виду, ничего общего с человеком. Когда были захвачены первые десять идентичных пленных, люди интересовались ими, обсуждали и, возможно, даже жалели их. Потом прибыла еще сотня, тысяча, еще три тысячи, и интерес сменился страхом и отвращением. Слова не могли выразить весь ужас от встречи с таким холодным, обезличенным, совершенным продуктом массового производства. Сострадание исчезло. Вера в универсальность человеческой природы пропала. Все пропало.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
