Едины в горе. "Мы дети эпохи Сталина", - (Александр Фадеев)
Бессмертен. Гул толпы.
Вот и думай: разве можно в обстановке неземного преклонения перед личностью сразу ошарашить загипнотизированное общество трагической вестью? Правительство не решалось. Три дня постепенно подводили людей к тому, что столь внезапно произошло.
Бессмертен.
Оказалось, и трех дней было недостаточно для того, чтобы общественное сознание созрело в отчаянии своем для восприятия случившейся трагедии. Главное, поверить в бессмертие. Тогда смерть - возможна. Парадокс.
Андрей Баныкин в это утро, то есть в пятницу шестого марта, возвращался из Павшино, подмосковного дачного поселка в районе Истринского водохранилища. Здесь было гнездо Куропатки. Так в шутку называли дачу Александра Павловича Куропатова. Андрея привела сюда необходимость подписать несколько уже отредактированных статей для отправки их в Главлит. Куропатов по телефону почему-то попросил, чтоб с материалами к нему приехал Баныкин. Выяснилось, что Куропатов простудился на рыбалке (большой любитель подледного лова), залег в постель, лечится.
Всю дорогу до Павшина в электричке, Андрей размышлял, почему именно он понадобился главному редактору. Среди материалов, которые Андрей вез на подпись, не было ни одной его статьи. Вскоре выяснилось, что дело было не в статьях, а совсем в ином. На парткоме в конце марта предполагалось заслушать сообщение Куропатова по итогам работы отдела печати в первом квартале текущего года. И вот по предложению Лаврухина (не забывал шеф своего любимого подчиненного) - сбор необходимых материалов для такого сообщения решено было поручить Андрею. Поэтому-то Куропатов и надумал, не откладывая дело в долгий ящик, обсудить с Баныкиным, в каком направлении теперь им обоим действовать. Конечно, Андрей сразу понял, едва Куропатов заикнулся о сборе материала, что придется попросту говоря, написать доклад. Такую работу он исполнял уже не первый раз (писал тезисы и для самого Лаврухина), так что по сути к этой новости отнесся спокойно, хотя про себя чертыхался - надоело ему быть негром у начальства. Но он говорил себе "сам виноват" и терпел.
На даче в Павшино все вопросы обсуждались долго и обстоятельно. Потом столь же долго и обстоятельно они ужинали (с вином, разумеется), - так что пришлось заночевать.
Утром, когда он появился на станции, газетный киоск был уже открыт и Андрей купил "Правду"...
Газета лежала у него на коленях. Пораженный случившимся до того, что его охватило беспамятство, он не понимал откуда он едет, куда и зачем. Смотрел в окно быстро несущегося вагона, за которым мелькали домики с разноцветными палисадниками, деревья, фигуры одиноких людей. "Как же это?" - спрашивал он себя, хотя понимал, что задает себе глупый вопрос. Любой человек - идет, идет, вдруг упал, инсульт, инфаркт, что угодно и конец. Но тут же возражал себе: с любым человеком в любую минуту может случиться что угодно, это вполне допустимо. Но с любым человеком, а не со Сталиным.
Слез мало, - замечает он. А все - слова, слова, слова. И это пугало. Даже искренние слова кому-то нужны, не мертвому же. Казалось в смерть Сталина народ не имел права поверить. Почему, однако? Ведь было сообщение, что Сталин тяжело болен. В том-то и дело: болеть Сталин мог, умереть не может, ибо Сталин - это не просто человек и не только вождь. Сталин - это Понятие, это Способ жизни, утвердивший себя после Отечественной войны, казалось, навсегда.
Андрей, взяв в руки газету, ещё раз взглянул на портрет человека в маршальском кителе, со звездочкой на груди. Волевое, даже красивое лицо с морщинками у глаз, с густыми надежно откинутыми назад волосами. Не позирует, стоит спокойно, пальцы правой руки за бортом кителя. "Но почему "Понятие"? - думал Андрей. - Вполне реальный конкретный человек". Два ответа, что умер вполне реальный, конкретный человек и умерло Понятие - не укладывались в одном слове - Сталин. А может, существовало два Сталина и вот один из них умер - Сталин-человек, а Сталин-Понятие, Явление, История остался? Этот ответ показался убедительным. Но надолго ли этот второй, не ушедший из жизни Сталин, теперь сохранится? Да и сможет ли он вообще существовать в одиночестве, без первого - себя?
И тут поймал себя на том, что ему обидно за Петра. Да, конечно, понятно, вождь и работяга-ученый, мало кому известный. Но разве не выравнивает смерть умерших?
В электричке было мало пассажиров. Андрей обратил внимание на двух впереди сидящих женщин. Одна была в светлом платке, по-деревенски повязанном узелком на шее, другая в черной шляпке с пером. И хотя Андрей видел лишь затылки женщин, а не лица, он слышал тем не менее их разговор. Говорила больше та, что была в светлом платке.
- Этакая сила в смерти... Господи. Такого человек смела... Осиротели мы, Петровна, осиротели... Подумать страшно - как дальше-то жить? Не запутаемся ли без него-то в государстве?
Та, которая была в шляпке, Петровна, молча кивала головой и, казалось, плакала.
Андрей попытался представить себе лица женщин. Говорившая, что "мы осиротели" - казалась ему круглолицей курносой крестьянкой, а плачущая Петровна в шляпке - старая интеллигентка-учительница с седыми волосиками над верхней губой. На первой же остановке обе женщины поднялись и вышли из вагона. Андрей успел заметить их лица: женщина в платке оказалась морщинистой, тонкогубой и длинноносой, а та, что в шляпке - была абсолютно седая с крохотным добрым лицом и заметно трясущимися руками.
Он подумал: старухи немало на своем веку пережили горя и потерь, а так царапнула их эта смерть.
Прошли минуты.
В его сознании из женского разговора зафиксировалось ещё одно слово осиротели. Да, он явственно ощущает свое сиротство и одиночество, наверно, ещё и потому, что совсем недавно потерял Петра.
"На самом деле, черт возьми, один, как в поле кол... Не назовешь ведь тетку близким человеком. А кому же еще, кроме тетки, ты свой, родной человек? Чью душу согревает мысль, что ты, Андрей Баныкин, существуешь в мире?" Ответа не было, потому что не было таких людей.
И вдруг сердце его кольнуло. Он даже привстал от внезапно озарившей его мысли. Есть! Есть изумительное существо на свете, которому он дорог. Есть! Это - Павла.
Андрей так разволновался, вспомнив Павлу, что поднялся с места и потянулся за своей новой коричневой шляпой, что лежала на полке. Хотелось тотчас покинуть электричку, чтоб не сидеть на месте, не бездействовать. Но глянув в окно, понял, что ещё не Москва. Они ехали опять мимо какого-то дачного поселка. Он сел на место...
Павла! Только сейчас он ощутил как много они друг о друге знают, какие они в сущности давние друзья. Все то радостное, яркое, свежее, что увидел и пережил Андрей за короткие дни на Куйбышевской ГЭС, знает Павла, из знакомых - одна Павла! А он? Разве не один он пока посвящен в её заводские дела, такие сложные для неё и важные? Это одна их общая тайна. Не надо говорить уже о том, что Петро любил и её, Павлу, и Андрея! "И как это мы, зная друг друга, существуем друг без друга?" Как это он, Андрей, прошел мимо её большой любви? Вечное притворство, игра в жизнь, вместо самой жизни. "Да, да! Она, только она - моя жизнь! - восклицал про себя Андрей. Все теперь так ясно!.. Почему это вполне очевидное открытие я не сделал для себя раньше?! Болван, самовлюбленное ничтожество!"
Он больше не мог сидеть на месте. Не терпелось сойти с электрички. Зачем, что последует дальше, он пока в деталях не знал. Знал лишь, что следует срочно что-то предпринимать, что надо действовать, чтобы не потерять Павлу. Как именно, он должен поступить, что конкретно сделать - он сообразит потом, а сейчас главное было выскочить из этого движущегося бездействия.
Раздражали дома, постройки, мелькающие за окном, раздражала рукоятка автостопа на розовой стенке между окнами и совсем уже бесили непрерывно хлопающие двери, ведущие в тамбур, пассажиры на передних сиденьях, переговаривающиеся между собой, как те две недавно покинувшие вагон старухи. "Все о Сталине, о Сталине", - думал Андрей. И вдруг, сам того не ожидая, он вспылил: "А мне-то что? Что мне-то?.. Я жить хочу! Жить!"
Словно в ответ на это горячее восклицание, электричка сбавила ход. Приближалась Москва.
Позабыв на полке шляпу, Андрей чуть ли не бегом кинулся в тамбур.
На второй и третий день смерти Сталина Андрей несколько раз звонил на квартиру Макара Зацепина. С единственной целью - узнать почтовый адрес Павлы. Ситуация ему самому казалась странной: отлично знает, где Павла работает, живет, стоит перед глазами белое общежитие на окраине города, а послать письмо не может - записал в Ставрополе адрес на клочке бумаги и потерял этот клочок или, возможно, даже выбросил. Он воспринимал теперь это как зловещее предзнаменование. "Выбросил... выбросил", - не покидала его мысль.
На звонки из квартиры Макара никто не отвечал. Тогда Андрей позвонил Люде, но и её телефон молчал. Он понял - Зацепин на даче. А где же Люда? Неужели с детьми уехала к матери в Среднюю Азию, даже не предупредив об этом друзей?
