Естественно, она должна, как назло, столкнуться с ним именно сегодня, когда раз в кои-то веки не потрудилась воспользоваться косметикой и одета в этот бутылочного цвета кошмар, который, как она только сейчас обнаруживает, вообще не ее, а чей-то чужой. Посмешище, да и только! Вон даже этот болван Гидеон Барнс пялит на нее глаза.
— Что вылупился? — спрашивает Антония с такой яростью, что Гидеон отдергивает голову, словно избегая удара. — Чего ты? — кричит она, когда он продолжает таращить глаза.
Ух, как он ей противен! Смаргивает по-птичьи, а горло прочищает с таким звуком, точно собрался сплюнуть.
— По-моему, это моя майка, — виновато говорит Гидеон, и так оно и есть.
Он купил ее на Рождество, когда летал на Санта-Крус, а неделю назад забыл у Оуэнсов, где ее вместе с грязным бельем и бросили в стирку. Антония была бы окончательно уничтожена, знай она, что поперек спины у нее выведено черными буквами: «СВЯТАЯ НЕВИННОСТЬ».
Салли подзывает официанта и заказывает две пиццы — простые, без колбасы, фаршированные грибы — три раза, один раз — сухарики, чесночные хлебцы и два салата по-итальянски.
— Здорово! — говорит Гидеон, потому что, как всегда, зверски голоден. — Кстати, — прибавляет он, обращаясь к Антонии, — майку можешь не отдавать до завтра.
— Вот спасибо-то! — Антония сдерживается из последних сил. — Можно подумать, очень она мне нужна!
Она отваживается оглянуться через плечо. Мистер Фрай разглядывает вентилятор на потолке, так, будто ничего интереснее нет на свете. Антония предполагает, что он, видимо, проводит некое научное исследование, связанное со скоростью или со светом, — на самом же деле происходящее напрямую связано с фактом из биографии Бена Фрая в молодые годы, когда он поехал к приятелю в Сан-Франциско и застрял там почти на десять лет, работая на одного довольно известного производителя ЛСД. Что и можно рассматривать как его первые шаги в науке. И чем также объясняется то, что у него изредка возникает потребность замедлить течение времени. В эти минуты он застывает, устремив взгляд на что-нибудь вроде вентилятора на потолке или капель дождя на оконном стекле. Он задается в эти минуты вопросом, на что же, черт возьми, уходит жизнь.
Сейчас, наблюдая, как вращается вентилятор, он думает о женщине, которую сегодня утром видел на заднем дворе у Салли Оуэнс. Он отступил назад, по своему обыкновению, но больше такое не повторится. Если она еще встретится ему снова, он прямо подойдет к ней и скажет, чтобы выходила за него замуж, — да, так он и поступит! Хватит стоять в сторонке, наблюдая, как судьба катит мимо. Который год он, наподобие вот этого ресторанного вентилятора, крутится, не двигаясь с места! Какая, если разобраться, в сущности, разница между ним и несчастной мухой-однодневкой, которая за двадцать четыре часа доживает до почтенных седин? Если взять данные статистики о средней продолжительности человеческой жизни, то, на взгляд Бена, у него в настоящее время как раз на исходе девятнадцатый час. А раз ему осталось каких-то пять часов, значит, пора уже начинать жить — послать все прочее к чертям собачьим и поступать как ему вздумается.
Вот о чем размышляет Бен Фрай, решая попутно, заказать ли себе кофе капуччино, поскольку в этом случае ему потом полночи не заснуть, когда в ресторан входит Джиллиан. На ней лучшая белая блузка Антонии и видавшие виды джинсы, а на лице ее — пленительнейшая в мире улыбка. Такая, что сразит птицу влёт. Такая улыбка, что у взрослого мужчины голова пойдет кругом и пиво прольется на стол, а он даже не заметит, что по скатерти расплывается лужа и с нее капает на пол.
— Ну, готовьтесь, — говорит Джиллиан, подходя к кабинке, где дожидаются трое очень недовольных посетителей с пониженным содержанием сахара в крови и иссякшим запасом терпения.
— Мы уже сорок пять минут как готовы, — говорит сестре Салли. — Если у тебя есть объяснение, хорошо бы ему оказаться убедительным.
— А вы что, сами не видите? — говорит Джиллиан.
— Мы видим, что ты ни о ком не думаешь, кроме себя, — говорит Антония.
— Ах вот как? — говорит Джиллиан. — Что ж, кому и знать, как не тебе! Ты у нас - первый специалист по этой части.
— Мать честная! — говорит Гидеон Барнс.
Он в этот миг забывает про урчание в своем пустом животе. Уже не важно, что у него все ноги затекли от долгого сидения в тесной кабинке. К ним приближается кто-то очень похожий на Кайли, но только выглядит этот кто-то — обалдеть! Коротко стриженные белокурые волосы, тоненькая фигурка, но не такая, как у цапли, а как у женщины, в которую не захочешь, а влюбишься, даже когда знаком с ней уже сто лет, хотя и сам-то едва еще вышел из детского возраста.
— Ни хрена себе! - говорит Гидеон, когда этот кто-то подходит ближе.
Это и в самом деле Кайли. То есть должна быть Кайли, так как, когда она улыбается, ему виден зуб со щербинкой, обломанный прошлым летом, когда она спикировала на землю за мячом во время тренировки по футболу.
Заметив, что все уставились на нее разинув рот, точно аквариумные рыбки, к которым ее бросили в воду,
Кайли чувствует, как ее кольнуло что-то похожее на неловкость или, пожалуй, сожаление. Она протискивается на сиденье рядом с Гидеоном.
— Есть хочу, умираю, — говорит она. — Что заказали — пиццу?
Антония отпивает воды из стакана и все равно не может прийти в себя. Случилось нечто ужасающее. В привычном порядке вещей произошел сдвиг, столь кардинальный, что мир уже как бы вращается вокруг другой оси. Антония физически ощущает, как она блекнет в желтом свете ресторанных ламп; она уже всего лишь сестра Кайли Оуэнс — та, морковно-рыжая, из кафе-мороженого, у которой плоскостопие и повреждено плечо — ни в теннис сыграть, ни подтянуться на турнике.
— Что, никто так-таки ничего не скажет? — спрашивает Джиллиан. — Типа: «Кайли, ты выглядишь сногсшибательно! Ты просто великолепна! Поздравляем!» А?
— Как ты могла? — Салли встает лицом к лицу с сестрой. Она хоть и пила кьянти чуть ли не целый час, но теперь совершенно трезва. — Тебе не пришло в голову, что надо бы спросить у меня разрешения? Что, может быть, ей еще рано начинать красить волосы и малевать лицо и заниматься неизвестно чем еще, что приведет ее на ту же мерзкую дорожку, с которой ты сама не сворачиваешь всю жизнь? Ты не подумала, что я не желаю, чтобы она стала такой, как ты, и что тебе, будь у тебя хоть какие-то мозги, тоже не следовало бы желать ей такого, особенно учитывая твой свежий опыт, и ты прекрасно знаешь, о чем речь! — Салли уже не помнит себя и не заботится о том, чтобы понизить голос. — Как ты могла это сделать? — кричит она. — Как посмела!
