Читаем без скачивания Прусское наследство - Герман Иванович Романов

подлежат под страхом смерти. Расплачиваться с иноземцами только серебром и золотом, Иван Федорович. Из этого «обманного серебра», если на одну часть две части меди взять, то сплав добрый, мало чем от серебра отличимый — посмотри сам на монетки. Вот из него копейки с алтынами чеканить дальше надобно, то для внутреннего оборота в качестве мелкой разменной монеты. А на настоящее серебро с золотом эти монетки менять без всяких проволочек, гривны и полтины давать.

— Ох, тогда беда другая нагрянет, государь — «худую» монету начнут привозить, фальшивую. И у нас на «добрую» менять…

— Ты на что тогда с Преображенским Приказом? Ловить злоумышленников надобно, порченую монету плавить, и по глоткам разливать. Сотню казнишь татей, и тех, кто им помог даже в малости, и без всякой жалости, вот тогда желающих не станет. Всех казнить, и семьи в Сибирь навечно…

Чеканить собственную монету крупного номинала при царе Алексее Михайловичи не сумели, зато ставили клеймо на талере — вот и получился «ефимок с признаком»…

Глава 22

— Хорошая ты моя! Как я рад, что встретил тебя в своей жизни!

Алексей бережно прижал к себе жену, поцеловал — Катя пылко ему ответила, обхватив за шею, на глазах юной супруги, две недели тому назад родившей ему долгожданного сына, выступили слезы. Всхлипнула, прижалась сама еще теснее, отпрянула — утерлась.

— Вижу, что в трудах весь, великий государь, весь стол в бумагах. Это я лежебока, вот уже пять дней на постели токмо ворочалась на перине. Сегодня отпустили, сказали, что ходить к тебе можно начинать, понемногу…

Катя пристально посмотрела на него и снова отпрянула. Затем страстно обняла ручками, расцеловала, прижалась к груди, тихо произнесла:

— Соскучилась по тебе, Алешенька. И по вечерам нашим скучала, когда могу рядом быть и хоть в малом помочь тебе в заботах державных. Ты не бойся, я все время с царевичем, токмо когда спит, отхожу. Вокруг него мамки-няньки, кормилица всегда рядом, а я царица, мне при тебе надлежит быть, ношу с тебя хоть маленько снять. Над чем ты сейчас думаешь, любимый? Что гнетет тебя — ты улыбаешься даже грустно?

— Дела пошли интересные — не ожидал такого. История по иному повернулась совершенно — король Фридрикус пардона запросил, и курфюрство Бранденбург, и герцогство Прусское разорены в конец, контрибуции еще на два миллиона ефимков взяли, сверх всего награбленного. Не ожидал я, что родитель мой так быстро свою державу строить будет, и крепкую. Считай сама — Ливонию я ему отдал, Каролус с этим согласился.

— Ему лучше подручника иметь рядом верного, пусть и врага вчерашнего, чем землицу, которую и своей назвать трудно, тебе отдать, пусть и за выкуп. Ведь полвека тому назад с ляхами насчет ее раздела договорились. А до этого почитай столетие непрерывно воевали. А так вроде и не обидно для чести королевской, вроде как поделился.

Девчонка великолепно знала местную историю, была великолепно для нынешнего времени образована — не всякий аристократ такие знания имел. Что и говорить, если Николу Макиавелли читала, которого он сам только тут сподобился узнать по трудам. И советовала зачастую правильно, ум имела острый, порой ее батюшка только головой качал.

— Другое интересно, Катя — «герр Петер» отказался часть Померании шведской, что герцогством Кашубским именуется, от Карла принимать, хотя тот грамоты выписал. Отвоевать помог, но земли не стал принимать, удовольствовался той частью с городом Кольберг, что у прусского короля отобрал, и заставил того оную потерю признать.

— А что тут удивительного, муж мой? Умен твой отец, хоть и пьян вечно, да гневлив безмерно. Ливония его, она у шведов отобрана им и тобою. А вот принять от Каролуса те земли, себя откровенным подручником выставить, вассалом по-ихнему. Для монарха сие зазорно, ущерб для чести непозволительный. Хотя и для свеев эти земли очень важны — через Штеттин вся торговля хлебная идет по Одеру реке, как по Висле в ганзейский Данциг и польский Эльбинг. Мыслю, оба этих города шведы себе отберут, чтобы ляхов с пруссаками за горло взять. И пока положение свое там не упрочат, то войну не прекратят. А потому второй «Потоп» будет обязательно — война с ляхами!

Екатерина Ивановна великолепно знала географию, ему самому помогала местные карты «читать». И сейчас давая «расклад», она созвучно говорила Толстому — хитрющий старик про тоже говорил. И он мысленно возблагодарил судьбу, что та послала ему умную жену, к тому же любимую и любящую — вон как щеки раскраснелись и глазки заблестели.

— С Дальней Померании взять нечего — леса и пески прибрежные, край разоренный, бесплодный. Но для родителя твоего он «своим» владением станет, на шпагу взятым. И к Мемелю хорошее приращение — по Неману хлебная торговля Литвы идет, а у «герра Петера» в казне денег маловато.

— Если бы только Мемель — Толстой отписал, что жители Кенигсберга с округой ему на верность присягнули. И родитель мой уперся — не желает город с землицей Фридрикусу отдавать, тот всех изменников сурово наказать может, а ему такое, дескать, невместно, и для чести поруха немалая.

— Ах, вон оно что, — медленно протянула Екатерина, задумавшись на минуту, даже потерла пальчиком маленький носик. Затем тихо сказала:

— Зело опасный альянс Каролуса и нашего Петера — они теперь втроем на саксонца навалятся так, что с того перья полетят в разные стороны. Если уже не напали — им время терять нельзя, а то еще мир попробует кайзер установить. То не с руки будет — все планы смешает.

— Втроем? И кто тот третий? Ты меня имеешь в виду?

— Нет, мой милый, то король Фридрикус. Земель нужных его лишили, нужно возмещение достойное дать, к тому же к морю путь ему закрыли. А землица есть — та часть Пруссии, что полякам отошла, после того как Тевтонский орден решил учение лютеранское принять. Там одни германцы живут, и властью ляхов они тяготятся. К тому же Мариенбург древняя прусская столица, не Кенигсберг — Фридрикусу потерянное возместит с избытком.

— Ты