Читаем без скачивания Вершина холма - Ирвин Шоу

– Спасибо, вино отличное.

Он смутился. Близость красивой женщины, оказавшейся в столь поздний час у него в номере, навела Майкла на мысль – а вдруг с ней… «Я же ничего не теряю, – подумал он и решился. – В конце концов, она совершеннолетняя».

– Выпьете со мной? Здесь два бокала.

– Вижу, Рита не одобряет, когда пьют в одиночку. – Она опустилась в кресло напротив него, закинула ногу на ногу, демонстрируя точеные икры и хорошенькие лодыжки. Держалась она непринужденно.

Он сел и налил вино им обоим.

– А мне говорили о вас сегодня вечером, – сказала миссис Хеггенер.

– Правда?

«Может, стоит оборвать пустую светскую беседу, схватить ее и посмотреть, что из этого выйдет?» – мелькнула у Майкла мысль. К нему уже пришла уверенность, что все будет не так, как в Нью-Йорке.

– Заглянул ваш старый знакомый, Дэвид Калли. Он возвращался с собрания и занес мне план соревнований и занятий до конца года. Он хозяин лыжной школы и через меня информирует туристов. Дэвид – любимец города. Наверное, это единственное место, где помнят, что однажды он выиграл все соревнования на Западе. – Она вздохнула. – Такова слава. Особенно в Америке. Человек вспыхивает и исчезает. Мне жаль мистера Калли, хотя он вполне доволен собой, своей семьей и детьми. Он сказал, что вы когда-то ухаживали за его женой, Нормой.

– Это не совсем так, – возразил Майкл.

– Он шутил, – пояснила миссис Хеггенер. – Дэвид сказал, что вы были еще тот жеребчик, женщины вам проходу не давали.

– Тогда я был молод и полон сил, – беспечно сказал Майкл, хотя ему не нравился оборот, который приняла беседа. Его всегда задевало выражение «жеребчик», а в устах миссис Хеггенер оно звучало особенно цинично и вызывающе.

– Дэвид сказал, что вы первоклассный инструктор, он попытается заполучить вас снова.

– Он так сказал?

– Вы удивлены?

– Мне казалось, мы расстались далеко не дружески. Меня ждали дела.

– Понимаю. Вы собираетесь работать в школе?

– Я думал об этом.

– Дэвид сказал, что охотно вас возьмет. Инструкторов не хватает. Недавно установили новый подъемник, он должен окупиться.

– Возможно, я загляну к нему.

– Я тоже катаюсь, – сказала миссис Хеггенер. – Но я из тех робких начинающих, которые не рискуют спускаться одни, без тренера.

– Позвольте заметить, вы не производите впечатление робкой женщины, миссис Хеггенер.

– Меня зовут Ева, мистер Сторз. Внешность обманчива. Не забывайте, в гостинице я чувствую себя как дома. На горе – совсем другое дело.

Она подалась вперед, наливая обоим вина, ткань платья слегка обтянула ее грудь. Ева поставила бутылку и откинулась на спинку кресла.

– Я хорошо знаю всех здешних инструкторов, – сказала она. – Слишком хорошо. Как и в Европе, они неинтересные собеседники. Сельские парни, которые хорошо смотрятся, только когда мчатся с горы. У меня на родине их называют – крестьяне. В Америке так говорить не принято.

– Да, – согласился Майкл. – У нас есть только средний класс и верхушка общества.

Она посмотрела Майклу в глаза:

– Мне почему-то кажется, что с вами мне не будет скучно.

Готовится к заключительной атаке, подумал Майкл и с иронией заметил:

– Вы мне льстите, мадам.

– Ева, – поправила она.

– Ева, – повторил Майкл.

– Если я попрошу Дэвида, он назначит вас моим личным инструктором. Я плачу деньги школе, а она – вам. Заключим официальный договор.

– Превосходно, – сказал он и посмотрел на часы. Половина первого, а разговору не видно конца. Будь он проклят, если сделает первый шаг.

– А если окажется, что вам и со мной скучно? Она пожала плечами: – Я скажу Дэвиду, что вы мне не подходите. Что вы катаетесь слишком медленно или слишком быстро для меня, или чересчур требовательны. Попрошу его заменить вас кем-нибудь другим.

Вот стерва, подумал Майкл и спросил:

– Вы катаетесь каждый день?

– Нет. Время от времени. В основном после ленча. Но я люблю всегда иметь под рукой инструктора – на тот случай, если у меня внезапно возникнет желание подняться в гору. Когда на душе тяжело, я катаюсь чаще. Это помогает забыться.

Теперь ее голос звучал глуше, а акцент стал заметнее. «Неужели она пила весь вечер, да еще одна?» – подумал Майкл.

– Я благодарю Господа за то, что даровал нам зиму, – грустно пробормотала она.

– Почему вы хотите забыться?

– Потому что я живу в чужой стране.

Она, казалось, вот-вот заплачет, и Майкл подумал, не из той ли она породы женщин, что слезами укладывают мужчин в постель.

– Потому что чаще всего я вижусь с мужем в больницах, клиниках, бог знает где; стоит ему услышать об очередном враче, придумавшем новый метод лечения или спасшем кому-то жизнь, как он мчится к нему… Когда же он дома, я превращаюсь в сиделку. Я умоляю его отвезти меня домой, а он вечно обещает: «Хорошо, дорогая, возможно, в следующем году мы поедем туда». Он там родился…

– Я знаю, – перебил ее Майкл. – Элсуорт мне говорил.

– …но сейчас он не в силах провести в Австрии больше двух недель. Он говорит – это умирающая страна, ему там жутко.

В конце концов в душе Майкла проснулось сострадание – то ли к этой едва не плачущей женщине, которая, возможно, разыгрывала спектакль, то ли к ее обреченному мужу – этого он и сам не знал.

Он подался вперед и коснулся ее прохладной, неподвижной, податливой руки.

– Я постараюсь не спешить, не отставать, не предъявлять чрезмерных требований, – сказал Майкл.

Он уже сам не понимал, играет он или на самом деле хочет ее утешить.

– Вы обещаете? – страстно прошептала миссис Хеггенер, взволнованно дыша.

– Да.

– Посмотрим, – резко сказала она, отдернула руку, вскочила и бросилась к двери.

Сбитый с толку Майкл взглянул на нее и подумал: «Что все это значит?»

Миссис Хеггенер остановилась у двери, толкнула, ее, и она со щелчком захлопнулась. Высоко держа голову, хозяйка гостиницы повернула лицо к Майклу, вытащила из прически заколку, и пепельные волосы, отливающие медью в свете камина, рассыпались по плечам и упали на грудь.

– А теперь, – сказала она, серьезно глядя на Майкла, – погасите, пожалуйста, свет.

Внешность Евы таила в себе обман. При таком росте и узком лице, решил Майкл, у Евы должно быть худощавое, угловатое тело, которое скрывалось под свободным черным платьем. Но теперь он увидел, что его линии отличаются плавностью. Оно было вскормлено на венских пирожных и густом горячем chaucolat mit schlag[11] из лучших confiseries[12] старой столицы австро-венгерской империи.

Аскетическое лицо также оказалось иллюзией. В ее вкусах и поведении не было ничего аскетического. Майкл наслаждался возвращением мужской силы и охотно шел навстречу требованиям искушенной Евы. На балах при дворе, должно быть, одна из ее бабушек вела за собой в турах вальса своего кавалера, а не наоборот. Уткнувшись в душистые волосы Евы, Майкл вдруг подумал: «Видела бы меня сейчас физиотерапевт».

Он не имел понятия о том, сколько времени прошло до того момента, когда она откатилась в сторону и вытянулась рядом с Майклом, положив на него ногу. Ева удовлетворенно вздохнула.

– Еще один способ забыться, – сказала она. – Возможно, лучший.

Он с досадой отметил, что она воспринимает его как партнера по спорту, и это ему не понравилось. Теплота, подумал Майкл, ей не свойственна.

– Надо же, все европейцы твердят, что американцы не умеют заниматься любовью. И я их слушала. – Усмехнувшись, она придвинулась к Майклу и поцеловала его в шею под ухом. – Ты сказал, что останешься по крайней мере до конца сезона. Если понравится. Тебе понравилось?

– Весьма.

Она снова усмехнулась:

– Это по-американски. Лаконичный стиль янки.

Синдром Гари Купера. Австриец сейчас полчаса декламировал бы мне Гейне или Шиллера.

– К сожалению, я ничего не знаю наизусть из Гейне и Шиллера. Следующий раз я попробую вспомнить Йитса. «Я стар и сед…»

– Ты вовсе не так стар и сед, как думаешь.

– Сегодня – да.

Знала бы она, что он пережил с того момента, как они с отцом Трейси едва не утонули возле Лонг-Айленда!

– Сегодня – да, – задумчиво повторила Ева. – Я воспринимаю это как комплимент.

– Это действительно комплимент.

– Какой, по-твоему, сейчас час?

– Четверть после блаженства, – ответил он, и Ева снова удовлетворенно усмехнулась.

Майкл догадался, что она привыкла слышать любезности от мужчин. Он потянулся к часам, лежавшим на тумбочке, и уставился на светящийся циферблат.