– Не черт, так шайтан! – В многоголосом хохоте явственно был слышен голос царя. В ответ на церемонное приветствие меня со смехом усадили в компанию и дружно начали поить водкой. Веселые кощунства Всепьянейшего Собора скоро заставили забыть, что за столом – правители огромного государства с самодержцем во главе. Казалось, это расшалившиеся без присмотра студенты. Однако примета, что поминать злого духа не к добру, на сей раз исполнилась.
– А скажи-ка нам честно, шайтан эдакий, – начавший было стекленеть от выпитого высочайший взор вновь стал внимательным и остановился на мне, – ты в Бога веруешь? Ты когда последний раз в церкви был?
– Так он же латинской веры, Петр Лексеич, – сунулся выручать кто-то из собутыльников. – Ты ихних костелов-то не дозволяешь!
– Да я не о том! – досадливо отмахнулся царь. – Нашел бы, ежели захотел. Вон старый Гордон, покойник, у себя на заднем дворе латинскую молельню выстроил – думал, я не узнаю. Я все знаю! Поныне туда шастают… Хрен с ними, пусть мессы служат со своим патером, коли охота. А этого, – желтый от табака указующий перст обличающе остановился на мне, – и дома за молитвой не видывали, да, говорят, и креста на нем нет. Ты, умник, не из жидов случайно будешь?
Похоже, мое возвышение кому-то пришлось не по нраву. Но клевета – тонкое искусство, неумелая может ударить рикошетом по своему автору. Я молча расстегнул воротник, достал тонкий серебряный крестик с рельефным распятием – единственный подарок тетушки Джулианы – и приложил к губам. Потом перекрестился по-католически.
– Хватит? – Меня начинало забирать раздражение. – А о жидах хоть и не скажу худого слова, сам не из них. Могу еще кой-чего вынуть, если доказательства требуются.
– Ф-ф-ф… Горяч жеребчик! – Обдав мощным перегаром, Петр подул мне на макушку, как на горячий кофей, снова переводя разговор в шутливую плоскость. – Необъезженный. Да ты не кипятись. – Он покровительственно обнял меня за плечи. – Мне от тебя дело нужно, а не посты с молитвами. Только вот смотри: приедет человек – ученый да ловкий, впору великие дела доверить – а чего от него ждать? Чужая душа, известно, потемки. Должен я узнать, кто чем дышит, допрежь того как тысячи людей ему поручить?
Он словно оправдывался, что заставлял шпионить за мной и слушал наветы. Это было так человечно и так трогательно: совсем не похоже на трезвого государя. Я, видимо, тоже захмелел и в ответном порыве искренности поведал царю и всей компании, как в детстве собирался перейти в римское язычество – только затем, чтобы попасть в ад и встретиться там с Юлием Цезарем. При всей смелости своих шуток сподвижники Петра не оценили детскую мечту. Старик Никита Зотов сокрушался о моем легкомысленном отношении к спасению души. Хозяин дома возражал, что переход в многобожие ничего бы не ухудшил, ибо в латинской вере все равно несть спасения – надо окрестить в православие. Царь мгновенно загорелся этой идеей. Как спастись от желающих спасти мою душу? Я махнул для храбрости еще чарку и объявил, что веру менять не намерен:
– Душа моя все равно погибла безвозвратно, ибо я нарушал шестую заповедь, ни разу не раскаялся и намерен нарушать впредь. В этом состоит моя служба Вашему Царскому Величеству, и выбор между нею и царствием небесным сделан.
Петр не был готов к такой суровой трактовке ветхозаветных заповедей.
– Так ты что, считаешь – воевать грех? Даже когда кругом прав, как против шведа?
– Да. Все равно, прав или не прав.
– И против турок – грех?
– И против турок. Истинный христианин, увидев атакующих янычар, выйдет им навстречу не с мечом, а с крестом, молитвой и кротким увещательным словом, дабы просветить заблудшие души.
Царь усмехнулся. Видимо, вообразил чудо обращения янычар в разгар баталии.
– Ты святым мучеником, никак, хочешь стать?
– Совсем не хочу, помилуй Боже! Я выйду на них с пушкой, а не с крестом! Мне не по силам такой подвиг – поэтому не дерзаю мечтать о спасении. Путь воина не ведет в царствие небесное.
– Дурость ты говоришь. Видно, что ни шиша в духовных делах не смыслишь. Пролитие вражьей крови в бою – не грех, а доблесть! А если даже есть в этом грех, то вовсе не смертный. Тебе его любой поп отпустит.
– И согрешит сам. Господь сказал: не убий. Всё. Без добавлений или изъятий. Если б шестая заповедь допускала исключения… Было бы «Не убий никого, опричь турка или шведа» – тогда другое дело. А так поп уподобится сержанту, отменившему приказ главнокомандующего. Положим, генерал дал команду «Не стрелять», под наказанием, а сержант скажет: «Это в гренадер приказано не стрелять, а в драгун можно». Когда генерал узнает – что будет с сержантом? И с солдатами, которые выстрелят?
– Тьфу на тебя, дурак! Ученый человек, а хуже раскольничьих старцев, ей-богу! Не вздумай свои глупости еще кому проповедовать… А то я тебя! Прочь с глаз моих!
Я не заставил упрашивать себя хлопнуть дверью. Да и пьяный Петр не на шутку разгорячился. Вообще гнев – обычная реакция людей, которым напоминают основные, бесспорные и очевидные требования их религии. Проспавшись наутро и вспомнив, с некоторыми усилиями, вчерашний разговор, я долго размышлял, считать ли царские ругательства умалением моей чести, необходимо ведущим к разрыву контракта. Или все-таки сам виноват? Не стоило так опрометчиво напиваться и развивать беседу на опасную тему. Назвали дураком? Так вел себя по-дурацки – значит, это не оскорбление, а истина.
Зайдя по службе к Ромодановскому, осведомился между делом, не наговорил ли вчера чего неподобающего. Князь Федор Юрьевич только рукой махнул успокоительно: в пьянстве, мол, всякое бывает. С перекрещиванием из латинства в православие меня больше не беспокоили. Петр ускакал в Литву: пришли донесения, что Карл главными силами блокировал Гродно, отрезав подвоз провианта русской армии. Стало не до спасения душ, спасать надо было войска. А меня царь нанял не для теологических диспутов.
Глава 8
Ultima Тула
Все-таки Петр был удивительным государем. После подобной размолвки, допустим с французским королем или любой другой царствующей особой (если хватит фантазии вообразить такую беседу с ними), судьба офицера, рассуждающего о душевредительности службы монарху, была бы предрешена. А здесь не сделали ни малейшей перемены в отношении меня, позволив спокойно продолжать исполнение намеченного. На Сретение погнали мужиков валить лес, по весне штабели бревен выросли на месте будущего казенного оружейного завода. После Троицы сотни плотников и землекопов принялись за отсыпку плотин и возведение казарм для заводских людей. Правда, в сенокосную пору крестьян пришлось отпустить – чтобы работы не прерывались, Ромодановский прислал взамен колодников. Большая часть моей недоформированной роты охраняла этих «разбойничков» и понуждала к труду. Я разрывался между Тулой и Москвой, пока не появилась возможность перевезти опытовую мастерскую. Требовалось еще много изменений в конструкции: во-первых, привести все части в такое соответствие, чтобы они изнашивались равномерно, – по расчетам, выходило, что каждые два-три года ружья надо будет возвращать на завод для перешлифовки зарядных камер и ответных к ним втулок; во-вторых, сделать процесс изготовления удобнее и дешевле, совершенствуя и сами детали, и оснастку для них. Конца этой работе не было, как нет предела совершенству, но я надеялся к следующей летней кампании изготовить небольшую пробную партию новоманерного оружия для своей роты, а еще через год быть готовым к серьезным количествам.
Ни о каких количествах невозможно даже мечтать, не имея в достаточном числе обученных оружейников, а для возвращения учеников из Европы было еще рано. Помог случай. Люди почти всегда строят свое благосостояние на чужом горе: так произошло и со мной. Весной стало известно, что опальный Виниус все-таки бежал за границу. Пока суд да дело, я переманил его лучших мастеров, а когда имущество беглеца было взято в казну – мне достались и остальные, вместе с заводом. Теперь можно было заняться переустройством оружейного ремесла на принципах, когда-то испробованных мною в Шалонских мастерских и в ходе долгих размышлений созревших для воплощения.
Суть была в том, чтобы детали калибровать подобно ядрам в артиллерии, благодаря чему на готовом ружье сломанную деталь можно было бы заменить без подгонки. С этой идеей в соединении находилась еще одна: устроить дело таким образом, чтобы каждый работник при помощи специально приспособленных инструментов выполнял свое отдельное действие, раз и навсегда определенное и по простоте доступное любому деревенскому парню. Тогда будет можно обойтись малым числом опытных мастеров, при такой системе нужных только для руководства простыми работниками. Отнюдь не желая присваивать чужие заслуги, признаюсь: подобные способы давным-давно применялись на венецианской галерной верфи, а кое-что я подсмотрел на парижской булавочной мануфактуре, которую когда-то посещал с покойным учителем.
