Моя кузина, моя тетя и некоторые старые друзья одарили меня драгоценными воспоминаниями о добрых старых временах. Письма, где мне снова позволено быть самой собой, где любящий взгляд меня поощряет и воздает мне должное. Строчки, дающие мне возможность внутренне вырасти и засиять.
Я кладу это письмо моей кузины на письменный стол рядом с тремя постоянно горящими свечами. Эти свечи мне также подарили спустя несколько дней после несчастья, и их согревающий свет обеспечивает постоянный доступ к моим трем ангелам.
Я смотрю на пламя свечи и пытаюсь угадать, что со мной будет, обращаясь к ангелам — небесным и земным, которые пишут такие замечательные письма и дарят мне свое сердце в придачу.
Глоток чая. И я снова начинаю кружить в лабиринте писем на полу.
Мне бросается в глаза пачка писем и почтовых открыток, схваченных большой канцелярской скрепкой. Пожалуй, их штук тридцать. И все они написаны одним человеком — старой моей подругой, которую я в последние годы потеряла из виду.
С тех пор, как Карин узнала о смерти моей семьи, письма от нее приходят регулярно, через равные промежутки времени. Месяц за месяцем. Часто она присылает мне всего несколько строчек, украшенных «смайликами». А потом опять разражается каким-нибудь длинным письмом, делясь со мной воспоминаниями и мыслями.
Карин пишет мне о том, как смерть ее матери отразилась на ее жизни. Она описывает станции и полустанки своего путешествия, которое началось, когда вдруг она стала «родственницей усопшей» в возрасте двенадцати лет.
Оставленная в живых.
Так я сначала хотела назвать эту книгу. Но само выражение показалось мне тогда слишком претенциозным и громоздким.
Наводит на мысли об отсталости.
Что не так уж и пальцем в небо, имея в виду все то, что вытворял со мной мой перегруженный и травматизированный мозг.
Наводит, кроме того, на мысль об отсутствии перспективы.
Родные и близкие покойного стоят у могилы и смотрят в ее черноту. Принимают соболезнования. А дальше? Как долго действует статус? И если статус весь вышел, то кем себя после считать?
Я навсегда, до конца своей жизни останусь женщиной, потерявшей мужа и детей. Смерть моих близких — самое сильное переживание моей жизни, надолго определившее ее течение. Даже тогда, когда я этого уже не замечаю. Если, конечно, такое возможно.
Мне нужно еще изобрести подходящие слова, чтобы передать это состояние. Что, впрочем, необязательно. Поскольку каждому когда-нибудь придется находить эти слова самому. Каждому из нас когда-нибудь суждено быть родным или близким покойного. При этом никто из нас не замрет навсегда на краю разрытой могилы. Пережив и изменившись, мы двинемся дальше. Мы наберемся мужества. Мы продолжим путь. Потому что мы — люди.
Статус? Я навсегда, до конца своей жизни останусь женщиной, потерявшей мужа и детей.
И в один прекрасный день, когда путь закончится, мы все встретимся. С другой стороны. И тогда быстротечность земной жизни, возможно, нас позабавит.
Письма моей подруги Карин все начинаются одинаково:
«Я пишу тебе, потому что для меня это очень важно. Отвечать мне не обязательно».
И сегодня я признательна Карин за эту определенность. Я в ней действительно нуждалась.
Представьте себе: в среднем более трехсот писем скапливалось в моем почтовом ящике в первые недели после несчастья. В течение этого же периода более семиста человек перевели деньги на мой счет, который с мудрой предусмотрительностью открыла на мое имя в день аварии социальная служба городка, в котором я живу.
Тысячи людей принимали во мне участие! Я всем им бесконечно признательна. И сегодня у меня голова идет кругом, чуть я задумываюсь об этом количестве. Скольких из них я поблагодарила? Двадцать? Тридцать? Сто? Я теряюсь в догадках.
Однажды я составила письмо, напечатала его раз пятьдесят на красивой бумаге, подписала каждое от руки. Купила 50 конвертов и 50 марок.
Я чувствовала себя полной идиоткой, принимая решение:
«Я пошлю благодарственные письма всем тем, кто перечислил мне 50 евро».
И тут же ощутила себя еще большей идиоткой, представив себя, рассовывающую тысячу писем в тысячу конвертов и наклеивающую на конверты тысячу марок.
Я капитулировала и рассылала письма наугад.
Некоторые заклеенные конверты до сих пор лежат у меня на полке. Наверное, самое лучшее было бы их просто сжечь.
Чувствовать себя обязанной, даже если речь идет о «спасибо», — неприятное чувство. До сих пор мой внутренний голос иногда напоминает мне, что я — должница, которая до сих пор не расплатилась с людьми, меня выручившими.
Надеюсь, что однажды получится воздать миру за все хорошее, что он для меня сделал.
Именно эту фразу я и написала раз пятьдесят в своих благодарственных письмах. В рамках первой попытки справиться с неприятной ситуацией, в которой я оказалась. Желание когда-нибудь, по возможности быстрее, взять реванш и отблагодарить всех за все держит меня в постоянном напряжении. Понятия не имею, что же мне делать?
Желаю вам, чтобы та радость, которую вы мне подарили, вернулась к вам назад в многократном размере.
И это предложение было повторено и отправлено раз пятьдесят. Может быть, то, с чем мне не удастся справиться, делегировать Вселенной?
У меня не получается искренне поверить тому, что пишут мне многие и многие:
Ты меня так поддержала своим мейлом. Прими мой подарок в знак благодарности за то, что твои слова заставили меня по-новому понять ценность жизни.
Что же получается, — это я одарила, потому и получаю что-то назад, в знак благодарности? Я и сама хотела бы так считать. Но мой внутренний голос — а он бывает порой достаточно требовательным — не позволяет этим удовлетвориться.
Тот мейл, который ты разослала своим друзьям, — разве ты его не писала в первую очередь для себя? И это не стоило тебе никаких усилий. Никаких затрат, включая денежные. И ты при этом смеешь утверждать, что заслужила чего-то в ответ?
Или мы преподносим свои самые большие дары именно тогда, когда это не стоит нам никаких усилий? Возможно, дары именно тогда ценнее, когда оба — и отправитель, и получатель — чувствуют себя в одинаковой степени одаренными?
Не исключено.
Мне остается лишь гадать о том, насколько эти мои мысли правомерны. Многих своих друзей я уже спрашивала, не должна ли я им что-нибудь. Большинство даже не поняли, что же я имею в виду.
«Должна ли ты нам? Откуда такая мысль?! Разумеется, нет!»
Как же отрадно слышать такой ответ еще и еще раз.
Но требовательные голоса продолжают заявлять о себе время от времени. Особенно по ночам, когда ничего не отвлекает от мыслей. Если же они становятся невыносимыми, я противопоставляю им точку зрения, одолженную когда-то у моего психотерапевта и которую, по его совету, рада разделить:
Возможно, мы преподносим свои самые большие дары именно тогда, когда это не стоит нам никаких усилий? Возможно, дары именно тогда ценнее, когда оба — и отправитель, и получатель — чувствуют себя в одинаковой степени одаренными?
«Люди преподносят мне подарки добровольно. Их награда заключается в радости, которую они испытывают от того, что могут сделать что-нибудь хорошее человеку».
От «спасибо» мне все равно не удержаться. Так пусть оно навсегда обретет здесь, на этой странице, свое законное место. Да услышит меня всякий, сотворивший когда-либо свое тихое добро.
Письма Карин отправляются назад, в ящик.
Наводя порядок, я еще раз открываю папку, в которой собраны выписки с моего счета о многочисленных пожертвованиях. Большинство переводов сопровождены короткими посланиями:
«Я посылаю тебе немного денег с просьбой соблюсти единственное условие. Тебе следует потратить их совершенно бездумно, на то, что доставляет тебе радость».
«Делай с деньгами что хочешь. Главное, чтобы это доставило тебе удовольствие».
«Позаботься о себе. Это самое важное!»
Деньги.
Средство к существованию.
В последнее время, когда я жила, питаясь почти исключительно воздухом и любовью к моей ставшей невидимой семье, я имела возможность приходить в себя. Благодаря растущему с каждым днем ощущению финансовой безопасности.
«С вами случилось самое страшное, что может вообще приключиться».
Эту фразу я слышала достаточно часто.
«Нет, — неизменно думала я, — это некорректное утверждение».
А если бы и я ехала в клоунском автобусе и была б теперь инвалидом или не находила бы себе места от боли? Удалось бы мне с благодарностью и смирением принять и такую жизнь? Достало бы сил все так же настаивать на том, что жизнь — прекрасна?
