Сказав это, он вновь вселил надежду на спасение!
– Я уже был близко к цели, – сдержанно проговорил Арис. – До хранилищ Весты оставалось всего тысяча стадий. Или даже меньше… Но я их не прошел, ибо был объявлен чумным.
– И не прошел бы, даже если не угодил бы в чум…
– Но отчего?
– Суть в варварских заклятиях… Но тебе знать об этом не следует. И так сказал более, чем нужно. Вероятно, от доброго расположения духа, невеянного твоими сочинениями.
Он отвернулся от солнца, превратившись в серый, бесстрастный мрамор. Должно быть, этот оборот был знаком, поскольку стражники, стоявшие в отдалении, неожиданно приступили к Арису и с ловкостью факиров набросили веревки – одну на сомкнутые руки, другую на шею. После чего поставили на колени, и один, уперевшись ногой ему в спину, натянул петлю.
Надежды рухнули в тот час, и от разогретого песка дохнуло холодом. Философ старался держаться достойно и до боли прикусил язык, дабы не просить о пощаде. Ветер потянул с моря и встрепал листы папируса на песке, эфор придавил их ногой в пробковой сандалии, как придавливают нечто омерзительное, к примеру, змею или корабельную крысу.
– Впрочем, есть возможность избежать кары, – вдруг проговорил он как-то невнятно, однако был услышан. – Готов ли ты тайно служить мне и коллегии эфоров?
Арис взглянул еще раз на его ногу, втоптавшую труды в песок, и вымолвил хрипло, толкая кадыком веревку:
– Мне отвратительно рабское служение. Казни, коль вынес вердикт.
– Если это будет свободное служение? Вольного философа Эллады? Полноправного и благородного гражданина? Не отягощенного унизительным помилованием?
– Как же быть с твоим приговором? – Голос не повиновался, словно дырявый, истрепленный ветром парус. – Я нарушил клятву, открыв тайну пергамента.
Эфор вынул из ларца его первые труды:
– На титулах нет твоего имени. Но есть иное.
– Этот человек присвоил сочинения.
– И одновременно присвоил вердикт о смерти. Твое признание не есть доказательство твоей вины. Напротив, оно говорит о благородстве. Или я поступаю не по справедливости?
К изумлению Ариса, два стражника вывели на палубу корабля скрученного веревками Лукреция Ирия! Эфор показал ему пергаментные книги.
– Твои ли это сочинения, римлянин?
Тот гордо расправил плечи и вскинул голову, насколько позволяли путы:
– Да, надзиратель! И слава моя переживет смерть!
– Удави его, – спокойно велел Таисий Килиос.
Могучий палач накинул петлю на шею и чуть согнувшись, поднял на спину Лукреция, как поднимают мешок с зерном. Несчастный засучил ногами, лицо его налилось кровью и скоро посинело вместе с языком, вывалившимся изо рта.
Почудилось, мешок этот прорвался, треснул, и на палубу с дробным стуком посыпалось семя…
– Зри! – будто въяви послышался голос Биона.
И эфор ему в тон добавил:
– Это маска смерти. Твоей смерти, Аристотель. Так в тебе умерло тщеславие, доселе двигавшее твоими мыслями.
Между тем палач бросил ношу на палубу и удалился.
– Автор этих трудов казнен, – определил эфор. – И вкупе один из твоих пороков… Но что же сотворить с этими? Какие еще пороки казнить с их помощью?
И снял ногу с рукописей на песке. Ветерок всколыхнул листья…
Арис молчал, а Таисий Килиос, взирая, с каким сожалением философ смотрит на свои попранные труды, внезапно вдохновился:
– Гордыня и раболепие! Вот что принесу в жертву! Пожалуй, они более иных способны препятствовать постижению бытия.
Словно по незримой команде, палач вынес пылающий светоч и утвердил его возле эфора, как бы если наступила ночь и ему вновь потребовался свет, дабы читать труды.
– Снимите с него веревки, – велел он.
Стражники в тот час сняли путы и помогли встать. Судья подозвал его знаком и снял ногу с папирусов.
– Подними и сожги это. Ибо твоей рукой водили гордыня и раболепие, когда ты творил труды.
– Да, эфор, я согласен, – подал он окрепший после веревки голос. – Гордыня присутствовала, ибо неоконченное сочинение я писал втайне от господина… Но я не испытывал раболепия! И был, по сути, волен…
– Тогда почему на титуле обозначено имя твоего господина? Признайся, таким образом ты отстаивал право на жизнь? Что бы с тобой стало, не согласись ты сочинять для олигарха?.. Сожги, что сотворил, будучи рабом, и станешь вольным.
Он склонился, чтобы поднять рукописи, и лишь тогда осознал, что поклонился эфору в ноги…
Чувствуя себя варваром, философ подпаливал листы папируса от светоча и бросал пылающие огни в море. Ветер относил их, иные даже вздымал вровень с мачтами корабля, но все они успевали сгорать в воздухе, и на воду опускался только пепел…
– Не жалей, – снисходительно сказал Таисий Килиос. – Все вернется. Это горит не плод твоего ума – твои пороки.
– Мне еще трудно осознать это, – обронил Арис. – И я все еще чувствую насилие над собой.
– Когда ты откроешь свою философскую школу… Она будет впоследствии называться ликей. Помещение для этой цели уже приготовлено, возле храма Аполлона Ликейского… Помнишь, где он в образе волка? Или забыл в странствиях?.. Волчья школа станут называть ее, но ты не внимай молве. Волки благородны тем, что имеют страсть к воле. Ощущение насилия в тот час исчезнет и более никогда не возвратится. Вокруг тебя будут ученики, послушные твоему слову, как волчата. Придет срок, и станешь учить и наставлять будущих царей, тиранов и гегемонов. А по прошествии многих лет мысли, рожденные тобой сейчас, овладеют умами всего просвещенного мира. Но все это будет потом…
Арис обжег руку, забыв выпустить пылающий папирус.
– Ты знаешь будущее?..
– Предсказание будущего оставим оракулам. Мы его будем творить сегодня. Мы заложим семя, которое прорастет через тысячелетия.
– Послушав тебя, эфор, я впал в заблуждение, – признался философ. – Ты запрещаешь упоминать даже косвенно о том, как в самом деле устроен мир. Ты говоришь, все это суть тайны Эллады… Право же, теперь не знаю, куда направить и к чему приложить свой инструмент, то бишь мысль.
– Нет, я не ошибся в тебе! – возрадовался надзиратель и вновь заскрипел сандалиями. – Ты избавился от пороков. И чист, как белый лист пергамента, способного пережить тысячелетия… Завидую тебе, Аристотель Стагирит! С той самой минуты, когда в твоем сочинении, преданном огню, прочитал о триединстве святынь, которую ты заметил у варваров. Ты предвосхитил мои самые смелые замыслы! Это благодаря тебе, прибылой волк, я полон вдохновения.
– Не понимаю твоего восторга, – в отчаянии промолвил Арис. – Еще недавно ты хотел казнить меня! Казнил же римлянина, присвоившего сочинения!
И этот строгий хранитель тайн Эллады вдруг стал добродушен.
– В знак благодарности укажу путь, по коему ты и направишь свои мысли, – сказал он. – Твои будущие труды станут предтечей бога. Явление его ты предвосхитишь, поведав миру о том, как он, этот мир, устроен. Ты подготовишь сознание эллинов и варваров воспринять единого кумира, который смертью своей примирит непримиримое. Воистину завидная стезя – торить дорогу богу, строить мосты… К богу, вобравшему в себя истины от трех сторон света. И единому в трех лицах. В триединстве, означенном тобой, суть будущей веры, Аристотель. А смысл существования народов – в идее единобожия.
Философ еще более смутился, ощущая, как мысль расползается, ровно сырой папирус.
– Если бы передо мной был не ты, эфор, я ответил бы – это невозможно. Я знаю Элладу и довольно попутешествовал и пожил среди диких племен. Эллины и варвары строптивого нрава и весьма самодовольны. Невозможно даже представить, что бог у них один! И ему равно поклоняются и те и другие. Каковым же он должен быть, дабы увлечь собою и покорить сознание просвещенного эллина и дикаря? У меня не хватает воображения…
Эфор усмехнулся высокомерно, однако же, как учитель, не утратил терпения.
– Отняв святыни у варваров, мы обретем их знания. А они скоро забудут своих богов. Но воспылают верой к тому, коего эллины распнут, дабы через преступление обрести веру в него. Ты, ведающий таинствами стихий мысли, этот путь знаешь и наставишь на него всю Середину Земли. Так мы изменим привычный ход вещей, в коих будет всего две половины – свет и тьма. Кто владеет истинами и проповедует веру, тот и правит миром.
