Казалось, Помпей в этот период был недосягаемым соперником для кого бы то ни было, в том числе и для Цезаря. Он обладал всей полнотой власти как консул без коллеги, проконсул Италии и главноуправляющий по снабжению Рима продовольствием. Обе последние синекуры он получил не без помощи Цицерона, так что не зря старался, вытаскивая оратора из ссылки. По Лукскому соглашению имел он власть и над Испанией.
Стремясь еще более упрочить свое положение и укрепиться на будущее, Помпей добивается принятия законов о продлении своих полномочий в этой стратегически важной провинции на очередные пять лет, при этом власть Цезаря на тот же срок в Галлии не продлевалась. А по соглашению в Луке полномочия заканчивались первого марта сорок девятого года; и по тем же договоренностям он становился консулом на сорок восьмой год, таким образом, в течение десяти месяцев, с марта по конец декабря сорок девятого года, он становился частным лицом и мог быть привлечен к суду по любому поводу: за злоупотребления властью, ошибки, подкупы и упущения во время наместничества. Враги Цезаря уже предвкушали сладкую месть, когда он явится из Галлии весной сорок девятого года в качестве беззащитного соискателя консульской власти.
Подобная перспектива Цезаря никоим образом не устраивала, и он через доверенных лиц в столице пытается путем щедрых взяток и соблазнительных обещаний сенаторам и должностным лицам изменить ситуацию в свою пользу. Но большинство сената к Цезарю расположено не было. Все помнили его диктаторские замашки во время консулата, когда он добивался принятия своих законов, не считаясь с мнением сената, да и все вопросы решал единолично, отстранив практически от должности второго консула Бибула. Помпей был более приемлемой фигурой для господ сенаторов. Он хоть и обладал всей полнотой власти в период до гражданской войны, все же старался казаться «первым среди равных», не ссорился с аристократами и проводил выгодные для себя законы и постановления именно через сенат, который был ему нужен и как мощное оружие против Цезаря.
Цицерону была дана в управление Киликия, но ему очень не хотелось покидать столицу, и он медлил с отъездом, да и добирался до места службы непозволительно долго. Поначалу он объехал все свои восемь поместий в Италии, заехал в Афины и лишь к концу лета пятьдесят первого года, а выехал он в конце зимы, прибыл в свою провинцию, где постарался показать, что не будет противоречить своим теоретическим установкам, сделанным им в труде «О государстве».
Его правление, к великому удивлению киликян, резко отличалось от методов его предшественников. Он снизил налоги, отменил действие Юлиева закона, по которому наместника должны содержать за свой счет аборигены, а кроме того, удивил всех тем, что «никого не наказал розгами, ни с кого не сорвал одежды, в гневе никогда не сквернословил, не унижал и с позором не наказывал» (цитата из Плутарха).
Словом, он оказался справедливым и мягким правителем, чем снискал себе любовь. Не обошлось, правда, и без войны, чего Цицерон побаивался. Но парфяне, собиравшиеся было напасть на Киликию, этого не сделали, а усмирение бунтующих горных племен он поручил своему брату Квинту, который служил до этого у Цезаря в Галлии, где и поднабрался военного опыта. За эту победу Цицерон был провозглашен императором и, таким образом, получил право на триумф.
Тем временем пятидесятивосьмилетний Помпей женился на молоденькой Корнелии, вдове сына Красса, погибшего в Месопотамии, дочери Метелла Сципиона. Она была образованной, прекрасно музицировала и была, как пишет Плутарх, «лишена несносного тщеславия». Помпей справил пышную свадьбу и, видимо, был счастлив с молодой женой, годившейся ему в дочери.
Народ по этому поводу брюзжал, что консулу в такое трудное время доверили единолично управлять государством, а он вздумал жениться и сибаритствует в банях; недовольны были и тем, что Помпей стал переделывать римскую конституцию под себя и выгораживать своих новых родичей. Дело в том, что его тесть оказался замешанным в чем-то неблаговидном, однако Помпей уговорил судей не возбуждать процесса; более того, за пять месяцев до окончания своего консульского срока он взял Сципиона себе в сотоварищи, то есть его избрали вторым консулом. Не только на улицах, но и в стенах сената стали возникать разговоры о чрезмерной власти Помпея. Этим воспользовались цезарианцы и выступили с рядом предложений, суть которых сводилась к тому, чтобы оба – Помпей и Цезарь – были уравнены в правах. Предлагалось разоружиться обоим либо дать Цезарю, как и Помпею, новое пятилетнее наместничество в Галлии, тем самым как бы продолжить состояние холодной войны или статус-кво, бывшее до гибели Красса.
Помпей об этом и слышать не хотел. Всеми своими действиями он показывал, что Цезаря не боится, более того, считает его ничтожеством, с которым ему, Помпею Великому, стыдно и тягаться. Когда ему говорили, что у него нет войска, в то время как у Цезаря за Альпами стоят десять закаленных в боях легионов и лично ему преданных, то он со смехом говорил: «Стоит мне только топнуть ногой в любом месте Италии, так в тот же час из-под земли появится и пешее, и конное войско».
Что давало прославленному полководцу такую уверенность в своих силах? Дело в том, что наместник Сирии Бибул, обеспокоенный возможным вторжением парфян, потребовал подкрепления, и сенат постановил выслать туда два легиона, один из которых должен был дать Помпей, а другой – Цезарь. А так как Помпей в свое время дал Цезарю легион для войны в Галлии, он и потребовал, чтобы этот легион был отправлен на Восток. Таким образом, Цезарь лишался сразу двух легионов. Они были отправлены в Капую для дальнейшей переброски в Сирию, при этом Цезарь от своих щедрот выдал каждому солдату по двести пятьдесят драхм. Офицеры, которые привели эти войска из Галлии, говорили, что армия галльского наместника измотана бесконечными сражениями и очень недовольна своим полководцем, поэтому вряд ли пойдет за Цезарем, случись гражданская война. Некоторые историки полагают, что они так говорили с подачи Помпея, готовившего таким образом почву для открытого военного противостояния; он хотел покончить с Цезарем с помощью оружия, надеясь на свой полководческий талант и испанские легионы; к тому же в Капуе стояли присланные соперником войска, так и не ушедшие в Сирию.
Между тем сторонники Цезаря не прекращали попыток мирным путем в сенате договориться о политическом равноправии Помпея и Цезаря. Больше всех старались народные трибуны Гай Курион и Марк Антоний, огромные долги которых оплатил Цезарь; на его стороне оказался и консул Павел, изменивший, по Плутарху, Помпею за полторы тысячи талантов. О Гае Курионе, одаренном политике, который настолько продуманно и тонко проводил в жизнь линию Цезаря, что казался беспристрастным судьей в деле враждующих соперников, римский историк Веллей Патеркул писал: «Самым деятельным и пламенным поджигателем гражданской войны и всех бедствий, беспрерывно следовавших за нею в продолжение двадцати лет, стал народный трибун Гай Курион – человек знатный, красноречивый, отважный, промотавший свое и чужое имущество и стыд, гениально безнравственный, наделенный даром слова на пагубу республики, не способный никакими средствами, никаким стяжанием утолить свои желания и прихоти».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
