Читаем без скачивания Зарубежный детектив - Димитр Пеев

— Что вы знаете о том, как она умерла? Кто ее убил, что говорили тогда в поселке?

— Говорили, будто бы коммунисты-подпольщики.

— И вы этому поверили?

— Кто, я-то? Черта с два. Тогда не поверил и сейчас не верю. Либо жандармы, либо германцы, проклятые, укокошили. Ведь они у нее и жили в последнее время. Потому, как разнесся слух, что Юлишка, то есть Кочишне, была агентом на службе у красных. Очень добрая была, все годы детям бедняков помогала, любила их очень. Нет, все эти слухи распустили сами немцы и их прихлебатели пропаганды ради. Вот, мол, какие звери эти красные.

— В какое время в ее пансионе жили немцы?

— Да всегда жили. Особенно много их наехало с весны 1944 года, когда Гитлер оккупировал нашу страну. Жили до тех самых пор, пока русские их не вышибли и не погнали дальше на Запад.

— Знали вы кого-нибудь из этих жильцов?

— Некоторых помню. По внешности, конечно. В особенности одного, который тут больше околачивался.

— Как он выглядел? Чем занимался?

— Высокий такой, блондинистый, всегда очки носил. Лет ему, пожалуй, не было и тридцати. Я, видите ли, — пояснил дядюшка Бачо, — если хорошая погода, всегда тут в беседке сижу, иной раз до позднего вечера, пока не стемнеет. Так что невольно слышал много раз, о чем говорили там, по ту сторону забора, ведь я понимаю немного по-немецки. Один раз, уже под вечер, пожалуй, около девяти часов, гляжу, из полуподвала выскакивает Янчи, то есть Янош Баги, садовник у Кочишне, — он и мне помогал по саду каждый год. Выскочил, значит, и сломя голову куда-то помчался. Я еще подумал: и куда это может так спешить Янчи? А тот немец, в очках, тоже его заметил — они целой компанией в саду сидели, — быстро встал и за ним, тоже со всех ног. Гм, подумал я, что-то из этого будет? Посидел я еще, подождал, но ничего не случилось. Потом я пошел домой и лег спать. А на другой день утром, слышу, люди говорят, будто бедняга Янчи напился допьяна и ночью попал под поезд. Странно, подумал я, ведь в тот вечер, накануне, когда я его видел в последний раз, он был совершенно трезв, да и вообще в рот не брал спиртного. Сколько раз, бывало, я угощал его стаканчиком водки или бокалом вина, но он всегда отказывался. Язвой желудка страдал, бедняга, потому и воздерживался.

— Ну а еще? Еще чего-нибудь странного вы не замечали, дядюшка Бачо?

— Было. Тот самый немец, о котором я рассказывал, ухлестывал за одной служанкой, она тоже работала у Юлишки. Как-то раз, вижу, сидит эта девица в саду на скамеечке одна и скучает. Минут через десять выходит этот самый очкастый германец, садится с ней рядом, обнимает и вдруг, к моему полному изумлению, начинает болтать с ней на чистейшем венгерском языке. До тех пор и я, и все вокруг думали, что этот человек — немец и по-венгерски вымолвить слова не может. Полюбезничали они, значит, минутки две, а потом девица встала и говорит: «Мне пора, идти нужно, Франци». А он ей — тоже по-венгерски: «Не уходи, побудь еще немного, ты ведь знаешь, как я тебя обожаю».

— Кого вы еще знали из людей, окружавших покойную?

— Знал еще официанта по имени Бела Фекете. Прежде он тут неподалеку в ресторанчике служил, где и мне случалось, что греха таить, выпить бутылочку-другую хорошего вина.

— Не можете ли вы еще что-нибудь сказать о служанке?

— Нет, больше ничего. Вот, наверное, Бела Фекете может. Он каждый день с ней сталкивался. Спросите у него.

В Будапеште Бордаш подробно доложил о результатах своей поездки, о том, в какой нищете умерла мать Юлишки Кочишне, о том, как отец с дочерью отправились искать работы и счастья за океан.

— С родственниками виделся, разговаривал? — спросил я.

— Нет у нее родственников. Каталина Томпа, единственная тетка Кочишне, еще до начала первой мировой войны, а может, уже в годы этой войны, ушла из села, нанялась куда-то в батрачки или в кухарки. Во всяком случае, с той поры ее в родном селе не видели. Нашел я там одного старика, с которым Кочишне возвращалась в тридцать девятом вместе из Америки. Он мне сказал, что Юлишка специально поехала и жила в Будапеште только для того, чтобы разыскать эту свою тетушку, но безуспешно.

— Ладно. Пока не густо. Вот что: ты, Козма, на основе имеющихся у нас данных разыщешь и побеседуешь с официантом Белой Фекете. А ты, Бордаш, возьми этот перстень, который мы получили взаймы у вдовы Баги, и попробуй установить, какого он происхождения, где сделан и сколько примерно может стоить в западной валюте. Прогуляешься ко всем знакомым ювелирам; ничего, навестишь стариков, им полезно. Но прежде всего вот это, — я вручил Бордашу снимки драгоценностей, принадлежавших Кочишне, которые передала нам вдова Баги. — Размножь в трехстах экземплярах и разошли во все ювелирные мастерские, судебным экспертам по этой части и в областные управления. Пусть пришлют свое мнение и сохранят у себя для возможной идентификации, чем черт не шутит. Я же вытащу из архива документы народного трибунала и займусь ими. Надо составить список лиц, которые могут быть допрошены по делу Кочишне, а также установить, где они находятся. Если дело потребует, чтобы были под рукой.

Третьего своего сотрудника я отправил в Секешфехервар с целью сбора данных и точной информации о покойном железнодорожнике Матьяше Шулеке и его поныне здравствующей супруге.

Вскоре архивные дела трибунала лежали на моем столе. Просмотрев несколько сотен страниц протоколов, я наконец обнаружил, где следует искать гостевую книгу пансиона «американской вдовы», которая интересовала меня в первую очередь. Да, концы следовало искать именно там.

Бордаш вернулся еще до обеда и, огорченный, сообщил, что официант Бела Фекете в первые же месяцы после освобождения познакомился с какой-то француженкой, освобожденной из лагеря, женился на ней и уехал во Францию. В настоящее время они проживают в городе Бордо, где содержат небольшой ресторанчик с венгерской кухней.

— Это все, что удалось узнать от его собственной матушки, — закончил Козма свой доклад.

— Гм. Это обстоятельство несколько затрудняет ход дела. Впрочем, не сомневаюсь, что товарищи из министерства иностранных дел нам помогут. Набросай-ка побыстрее проект письма в МИД с просьбой о помощи и обозначь точно вопросы, на которые мы хотим получить ответы от Белы Фекете. Генерал подпишет, а там все пойдет само собой.

Из протоколов следствия и заседаний народного трибунала я выписал себе имена и фамилии нескольких человек, которых считал необходимым подвергнуть допросу. Среди них бывшего начальника жандармского участка ротмистра жандармерии Арпада Бодьо, вахмистра Лайоша Береша, местного «фюрера» нилашистов Иштвана Хорняка, а также Шандора Барта, бывшего подпольщика, маскировавшегося под нилашиста.

На следующий день заказанные триста копий фотоснимков драгоценностей, принадлежавших Кочишне, которые заказал Бордаш, были готовы. Мы разослали их всем известным нам ювелирам и экспертам с просьбой, если эти или подобные вещи попадут в их поле зрения, немедленно известить об этом нашу группу.

Бордаш вернул мне перстень Багине.

— Я показал его трем ювелирам. Все они определили, что бриллиант американского происхождения по тому самому клейму в форме скошенного треугольника. Примерная стоимость кольца — около двух тысяч пятисот довоенных долларов.

— Так, отлично, — сказал я. — Теперь мы знаем уже точно, что перстень, подаренный Кочишне своей любимой кухарке Багине, сделан в Америке. Надо полагать, другие драгоценности тоже приобретены там, а не в Европе. Взгляните: в их описании говорится об одинаковом клейме, а именно, о треугольной скошенной звездочке. Это нам еще может пригодиться.

Вскоре поступили сведения и из Секешфехервара.

— Матьяш Шулек действительно погиб в 1940 году в железнодорожной катастрофе, — докладывал старший лейтенант Сабо. — У них был приемный сын; о нем известно лишь, что он был убит на Восточном фронте еще в начале войны.

— От кого ты получил эти сведения? — спросил я.

— Я опросил коллег Шулека по месту его прежней работы, а также беседовал с родственниками погибшего.

— Странно, — вдруг заметил Козма.

— Что именно?

— Хотя бы то, что вдова Шулек, говоря о сыне, не сказала нам, что он был не родным, а приемным.

— Кроме того, я установил, — продолжал свой доклад Сабо, — что Матьяшне Шулек — урожденная Тереза Коллер и до того, как выйти замуж, проживала в предместье столицы, в Будаэрше.

— Гм, ясно. Козма! — сказал я. — Завтра же с утра ты отправишься на Балатон. Разнюхай, чем пахнет на дворе у Акоша Драгоша. Не спеши, с ним лично не разговаривай. Впрочем, ты и сам знаешь, что к чему. А ты, Бордаш, продолжишь собирать данные о семействе вдовы Шулек, о Коллерах или как их там.

Сам я поднялся на третий этаж к майору Кеньерешу. Как явствовало из документов, именно он вел предварительное следствие по делаем военных преступников, осужденных народным трибуналом на Балатоне.