Сяо Вэй… — императрица сделала паузу, её взгляд стал отстранённым, будто она решала, какую именно заколку выбрать для волос — из нефрита или из золота. — Её слепая преданность, конечно, мила в своём простодушии, но сейчас она абсолютно бесполезна. Более того, вредна. Она закрывает нам обзор, как слишком густая листва. От такой преданности… нужно избавиться. Аккуратно. Чисто. Так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Или… — её губы тронула едва заметная, холодная улыбка, — чтобы виноватой оказалась сама Тан Лань. Её странное поведение только сыграет нам на руку. Ты поняла меня?
Цуй Хуа побледнела, на её лбу выступили капельки пота, но она кивнула с жадной, почти собачьей готовностью. Убрать конкурента и выслужиться перед самой императрицей? Это было куда понятнее и ближе её разумению, чем все странности госпожи Тан Лань, вместе взятые.
— Теперь ступай. И помни, я не терплю бесполезных пауков в своей паутине. Они либо приносят добычу, либо становятся ею.
Когда дверь беззвучно закрылась за служанкой, императрица осталась одна в центре своего благоухающего, роскошного логова. Она медленно подошла к изящному треножнику с курящейся жаровней и бросила в неё щепотку тёмного, почти чёрного порошка. Пламя вспыхнуло на мгновение зловещим, ядовито-фиолетовым светом, озарив её бесстрастное, прекрасное лицо.
— Кто бы ты ни был, призрак или безумец, вселившийся в тело моей падчерицы, — прошептала она в горьковатый, клубящийся дым, — я вытащу тебя на свет. Я вырву твою тайну с корнем. Или же я просто сломаю тебя, как надоевшую игрушку. Ничто не угрожает будущему моей дочери. Ничто.
Примечание
Линьфэй (麟妃) — Наложница Ли
Глава 15
Воздух в саду был густ, как патока, и сладок от аромата деревьев. По нему струились нежные, печальные звуки циня — идеальный саундтрек для меланхоличной драмы. Музыкант, вложивший в свой инструмент всю скорбь мира, выводил замысловатую мелодию, от которой у слуг, застывших поодаль, наворачивались на глаза слезы. Они, затаив дыхание, превратились в живой сад каменных изваяний, боясь чихнуть или кашлянуть и нарушить умиротворяющую, хоть и натянутую, как струна циня, атмосферу.
Но главная героиня сего представления, госпожа Тан Лань, упрямо отказывалась играть по нотам. Пока музыкант источал артистическую тоску, в её голове бушевал настоящий мысленный тайфун. Обрывки воспоминаний, логические цепочки и подозрения носились вихрем, словно осенние листья в ураган. Молодая. Красивая. Ссора. Мотив. Помеха… Мысли метались, сталкивались и, наконец, с щелчком, который был почти слышен физически, сложились в идеальный пазл.
«Я была уверена, что это Сяофэн… Всё сходится: её жених из бюро, он отвлек стражника… У неё мотив — я первородная, дочь императрицы, а она — дочь наложницы. Я — помеха на её пути… Но теперь помеха — Мэйлинь… я больше не угроза. Но я спорила у озера не с Сяофэй, с молодой красивой девушкой. С кем?»
Тан Лань, потерла переносицу у бровей, она так устала от этих всех мыслей.
«Если не Сяофэн, то кто?»
— Так! — воскликнула Тан Лань, и её нога с силой шлепнулась о каменную плиту.
Звук циня оборвался на самой высокой, трогательной ноте, словно музыканту внезапно сели на горло. Бедняга замер в позе «ой, щас будет скандал», испуганно вжав голову в плечи, словно пытаясь спрятаться в собственный воротник. Хор каменных изваяний-слуг разом повернул головы в её сторону, а их взоры, полные неподдельного ужаса и немого вопроса «Чем мы это заслужили?», устремились на госпожу.
Наступила тишина, более громкая, чем любая музыка. Было ясно, что садовая драма с элементами меланхолии только что перешла в детективный триллер с элементами внезапного озарения и топота ногами.
Прозвучавшее «Так!» повисло в воздухе, такое же неуместное и оглушительное, как гром среди ясного садового неба. Тан Лань очнулась, будто вынырнув из бурных вод собственного сознания, и с лёгким смущением махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху, оказавшуюся её же внезапным озарением.
— Ничего, ничего… Продолжайте, — её голос прозвучал рассеянно, словно доносясь из другой комнаты, абсолютно не соответствуя грохоту, который секунду назад учинила её нога.
Музыкант, чья душа, казалось, уже успела на полпути вознестись к небесам от испуга, робко опустился обратно на землю. Он тронул струны, и музыка возобновилась, но прежней магии уже не было. Это была уже не печальная поэзия, а просто набор звуков, механическое треньканье, лишённое души. Заколдованный круг тишины и созерцания был безвозвратно разорван грубым вторжением реальности.
Тан Лань сидела с видом светской дамы, исполняющей свой долг, но её разум более не мог сосредоточиться. Мысли, подхлёстываемые внезапной догадкой, вновь понеслись вскачь. Значит, после разговора со второй сестрой ко мне подошла кто-то ещё… Третья госпожа? Но зачем? Или… кто-то совсем другой? Придворная дама? Наложница? Каждый вопрос был острым, как клинок, но монотонная, унылая музыка затуманивала их лезвия, обволакивая чувством безысходности и сладкой, удушающей тоски.
Ей стало невыносимо скучно. В клане всегда кипела жизнь: лязг оружия на тренировочном плацу, долгие патрули, во время которых можно было болтать о чём угодно, уютное утомление после починки снаряжения, дурацкие шутки и потасовки с другими учениками… А здесь… Здесь нужно было просто сидеть. Сидеть и делать вид, что получаешь наслаждение от того, что какой-то несчастный человек часами выщипывает одну и ту же тоскливую мелодию, пока твой собственный ум разрывается от куда более важных загадок. Это была пытка утончённостью, и Тан Лань готова была вновь топнуть ногой — уже от скуки.
Её взгляд, томный и полный неизбывной тоски, скользнул по свиткам, аккуратно разложенным на лаковом столике из красного дерева. Каждый сверток манил её обещанием побега — в мир знаний, интригующих загадок или, на худой конец, просто в иную реальность, где не приходилось часами слушать унылое треньканье. О, как бы она сейчас читала! Погрузившись в текст с головой, забыв о притворстве и условностях… Но нет. Она не могла. Эта простая, банальная свобода была для нее запретным плодом.
И это осознание своей добровольной пленности, этой тотальной беспомощности, которую приходилось тщательно скрывать под маской почтительности, жгло её изнутри сильнее, чем любая физическая рана. Это была пытка томительной праздностью, утонченной и оттого ещё более невыносимой.
Не в силах сдержать наплыва досады, Тан Лань с силой поморщилась и принялась тереть виски кончиками пальцев, будто пытаясь втереть в себя крупицы здравого смысла или же выдавить из головы навязчивую мелодию. А затем громко, на весь сад, выдохнула — звук, в котором смешались разочарование и бессилие.
Этого оказалось достаточно. Музыка опять оборвалась, на сей раз с жалобным дребезжанием струны. Музыкант замер,
