Читаем без скачивания Очерки уголовного мира царской России - Аркадий Кошко

   Баба покачала головой и говорит:

   - Нет, жила здесь девица Николаева, да только вчера утром выехала. Я сама видела, как дворник пожитки выносил. А коль не верите, справьтесь сами у него.

   Сперло у меня дыхание, а в голове промелькнуло: уж не обчекрыжили ли меня? Полетел к дворнику.

   - Да, действительно, - говорит, - в четвертом номере проживала по паспорту девица Николаева, а только вчерашний день от нас уехали. - И, подумав, добавил: - Да только это не жилица была - прожили у нас четыре месяца, за квартиру деньги задерживали, домой водили разных мужчин, одним словом, гулящая.

   Вижу, дело плохо. Раз дворник, посторонний человек, и так карикатурно о ней выражается, значит птица не Бог весть какая.

   Испугался я, обозлился я, да и денег жалко. Экий мерзавец Александр Иванович, ведь это он свел меня с графиней. Хоть денег с него и не получу, конечно, а все же за евонные пакости личность ему разобью.

   Прыгнул на извозчика, помчался обратно в Лоскутную. На душе кипит, кулаки сжимаются, быдто сам не свой. Приехал. Влетел по лестнице и прямо к Александру Иванычу в номер. В комнате пусто.

   - Что? Дрыхнешь еще, мошенник? - вскричал я и рванул полог на кольцах, закрывавший кровать. Что за черт! В кровати растрепанная женщина с искривленным от страха лицом прямо на меня смотрит, а потом как завизжит:

   - Помогите! Спасите! Убивают...

   - И чего вы орете, мадам? - сердито сказал я. - Ну, ошибся номером, пардон, велика штука.

   Она не унималась:

   - Вон, негодяй, да как вы смеете? Я честная женщина!

   Тут я вовсе обозлился:

   - Плевать бы я хотел на вашу честность, тоже графиня Подгурская, много о себе воображаете, вы хоть озолотите меня, а мне и то вас не надобно.

   - Сумасшедший, караул! - завизжала она пуще прежнего.

   Сгреб я со стола коробку раскупоренных сардинок, запустил ими ей в морду и выбежал в коридор. Кричу, требую управляющего.

   Прибежал.

   - Куда у вас здесь девался мошенник Рыков из 27 номера?

   - Да он еще вчера к ночи расплатился, потребовал паспорт и уехал.

   - Куда уехал?

   - Этого мы знать не можем.

   Я рассказал управляющему, как обмошенничал меня этот самый Рыков со всей своей шайкой. Управляющий развел руками, пожал плечами да и посоветовал обратиться в сыскную полицию.

   Я конечно, туда отправился немедля, повидал начальника г. Кошкина, обещал принести ему эту тетрадь и, вернувшись от него, скорее записал все, что произошло со мной сегодня. Теперь бегу к нему с тетрадью. Что-то будет! Эх, Синюхин, дал маху ты, братец!..."

   Этим заканчивается дневник Синюхина. Уже шел 4-й час ночи.

   Глаза мои слипались, но, засыпая, я невольно обдумывал синю хинское дело. Не подлежало сомнению, что елабужский донжуан налетел на шайку ловких мошенников. Это явствовало хотя бы из той предусмотрительности "графини", каковую она проявила перед знакомством с Синюхиным. Она потребовала от него фотографию и письмо с подробным "жизнеописанием". И то, и другое ей были нужны для того, чтобы составить себе точное представление о миросозерцании и, так сказать, культурном уровне Синюхина.

   Последний постарался блеснуть образованностью и наворотил ей такое письмо, ознакомившись с которым "графиня" нашла возможным применить, не стесняясь, грубую тактику и повела игру хотя и не тонкую, но достаточно убедительную для Синюхина. Я решил было заняться этим делом лично, но мне это не удалось, так как на следующий день я совершенно неожиданно получил срочную телеграмму от министра юстиции Щегловитова, вызывающего меня в Петербург. Я предполагал истратить на эту поездку не более 3-4 дней, но просидел в Петербурге более месяца, так как министр поручил мне подробно ознакомиться с огромным материалом, накопившимся по громкому делу Бейлиса и дать по этому делу мое заключение, что я и исполнил. Таким образом, всю текущую работу в Москве (в том числе и синюхинское дело) мне пришлось передать на это время моему помощнику В. Е. Андрееву. Вот почему я не знаю, вернее, не помню, чем закончилась эпопея елабужского простофили. Я не знаю также, дул ли "сирокко" при возвращении последнего в Елабугу, но знаю наверное, что вернулся он туда в блестящем одиночестве - "без нежного бутона, увенчанного девятиглавой короной".

Тяжелое воспоминание

   Как- то ко мне в кабинет вбежал взволнованный надзиратель и доложил:

   - Господин начальник, сейчас какой-то негодяй выстрелом из револьвера уложил на месте нашего постового городового Алексеева. Он схвачен, обезоружен и приведен сюда. Как прикажете быть?

   Убийство было, очевидно, политического характера. Расследования по этим преступлениям были вне моей компетенции, но раз арестованный уже при полиции, я счел необходимым снять с него первый допрос.

   Убийцей оказался весьма благообразный господин, элегантно одетый, лет под пятьдесят, с сильной проседью, с усталым болезненным лицом. Он, не торопясь, подошел к письменному столу, взглянул на меня и тихо спросил:

   - С кем имею честь разговаривать?

   - С кем? - сердито отвечал я. - С начальником Московской сыскной полиции.

   Он вежливо поклонился.

   - Что побудило вас совершить это гнусное злодейство?

   - Ну, знаете, - отвечал он, - этого в двух словах не расскажешь.

   - Я не требую от вас лаконичности и по долгу службы готов выслушать ваше полное показание.

   - Хорошо, но позвольте предварительно узнать, какая кара мне угрожает за совершенное преступление.

   - Надеюсь - бессрочная каторга, а еще вернее - виселица.

   - Как каторга?! - взволновался он. - Позвольте, ведь Москва объявлена на положении усиленной охраны: я с заранее обдуманным намерением убил должностное лицо при исполнении им служебных обязанностей, а вы говорите - каторга! Не может этого быть, вы ошибаетесь!

   - Следовательно, вы настаиваете на смертной казни?

   - Именно, именно! - убежденно и радостно сказал он.

   Я удивленно вскинул глазами.

   - Вы удивлены? Но вы все поймете, выслушав меня.

   - Говорите!

   - Я очень утомлен, разрешите сесть.

   - Садитесь.

   Мой странный субъект уселся в кресло, устало провел руками по лицу и начал:

   - Мне было 25 лет, когда я блестяще окончил юридический факультет N-ского университета и был оставлен при нем. В 28 лет я получил доцентуру, в тридцать был назначен экстраординарным профессором по кафедре энциклопедии права. К этому же времени я написал замечательное исследование "Эмоциональность правосознания".