– Вы докторам говорили, что у вас из жидкости, полученной из брюшной полости, высеян стафилококк? – спрашиваю я больную.
– А никто и не спрашивал.
– Ну, вы же сами медик, работаете старшей медсестрой, должны понимать, что к чему.
– Какой же я медик, получаю-отпускаю лекарства да воюю с сестрами и санитарками.
– Вы выписку докторам показывали?
– Лечащему врачу. Он бегло ее при мне прочитал и тут же вернул, а больше никто не спрашивал.
В дальнейшем, чтобы выяснить, нет ли у больной ложной кисты поджелудочной железы, хирурги ввели в брюшную полость гибкий зонд, пропунктировали обе полости, которые оказались и не полостями – их симулировали спайки, взяли из них на анализ жидкость, но в ней ферментов поджелудочной железы не нашли. Таким образом был снят диагноз о ложной кисте поджелудочной железы.
Мы же со студентами решили, что больная на работе «подцепила» стафилококк, произошло заражение крови, которое осложнилось вторичным васкулитом. Клинику определял васкулит, а корень болезни не был виден. Особенностью случая было то, что стафилококк был высеян не из крови, а из жидкости, скопившейся в брюшной полости.
Написали мы в историю болезни свое заключение, назначили должную терапию. Хирурги нас поблагодарили, особенно за то, что сложную, непрофильную для них больную мы рекомендовали перевести в терапию.
Но скоро у нас сказка сказывается, да долго дело делается. Заведующий кардиоревматологическим отделением стал косо посматривать на меня. У нас перевести сложную больную из отделения в отделение – проблема. Вот если бы она была престижной пациенткой или бизнес-леди, тогда бы другое дело. А так заведующий кардиоревматологическим отделением ознакомился с нашим заключением, встал в позу и написал в истории болезни, что больной следует еще раз переповторить большой перечень исследований.
Хирурги ко мне! Чтобы довести вопрос до логического конца, я иду к шефу. У него большой административный ресурс: все схвачено – вплоть до того, что и дочка министра здравоохранения под его руководством сделала диссертацию.
Когда я изложил шефу историю заболевания больной, то он со мною во всем согласился и даже в заключении сказал:
– Случай весьма интересный, ты его из поля зрения не упускай, что дык обсудим его на утренней конференции. Можно также его описать и толкнуть статью в журнал.
Мнение шефа о целесообразности перевода больной в терапию я в историю болезни записал.
– Вот, прочитай и готовь место, – сказали хирурги заведующему кардиоревматологическим отделением, но в вопросе перевода больной наш заведующий всегда стоит насмерть.
Он побежал к шефу и сказал, что я в истории болезни упомянул его имя. Разразился скандал.
– Ты почему в истории болезни упомянул мою фамилию? Свое мнение о больной в историю болезни могу записать только я, – не своим голосом сказал мне шеф, при этом его лицо перекосилось так, что я даже подумал: «Уж не хватил ли тебя апоплексический удар!»
– В интересах больной как было, так и записал. Мы же этот случай с вами обсудили.
На повышенных тонах состоялся напряженный диалог, но в конечном итоге больную в терапию перевели и вылечили. Только вот заведующий кардиоревматологическим отделением после этого случая полгода не разговаривал со мной.
37
Почему шеф не засвечивается в историях болезни – понятно. За ним не один грешок, и он боится в очередной раз ошибиться. Одно дело читать лекции студентам и внушать, как следует ставить диагнозы и лечить, и совсем другое – самому принимать решения у постели сложных в диагностическом плане и тяжелых больных.
Как-то входит Салават Зарифович в доцентскую. На нем лица нет. Он говорит:
– Из Набережных Челнов в первом блоке кардиоревматологического отделения, в третьей палате лежит девушка восемнадцати лет. Это не мой блок. Его консультирует Саяр Файзыллович, но меня попросила посмотреть больную лечащий врач. Девушка болеет системной красной волчанкой несколько лет, поступила с обострением. В ряду прочего, у нее на правой голени трофическая язва размером с пятак. Я расценил язву как проявление воспаления сосудов вследствие волчанки, поэтому и произошло нарушение кровоснабжения тканей. Свое мнение я в истории болезни записал, расписал лечение. Для снятия обострения увеличил дозу преднизолона. После меня смотрит больную Саяр Файзыллович. С моим мнением он не соглашается, уменьшает дозу преднизолона, назначает антибиотики. Обо всем этом меня никто не ставит в известность. Больной становится хуже, вокруг трофической язвы появляется краснота. Больную показывают шефу. Он думает так же, как Саяр Файзыллович, и ставит диагноз: рожистое воспаление нижней трети правой голени.
– И об этом есть запись в истории? – спрашиваю я.
– Сам видел. С его слов записала лечащий врач. Понимая, что дело пахнет керосином, она, надо полагать, дала ему историю на подпись, и ему некуда было деться – расписался. Дозировку преднизолона не увеличили, продолжили прием антибиотиков.
– А твою запись в истории они не видели?
– Проигнорировали. Дальше – больше: краснота пошла вверх, язва быстро стала увеличиваться.
– Раз лечение не помогает, они должны были созвать консилиум, пригласить тебя, дерматолога, инфекциониста. Рожистое воспаление кожи – это их стезя.
– По логике – да. Но у нас ведь как: раз шеф больную посмотрел, то остальным – нечего соваться. У всех к тому же психология мужика, для которого пока гром не грянет, он не перекрестится. В считанные дни краснота дошла до бедра. Созвали консилиум. Опять же не пригласили меня. Из терапевтов был Саяр Файзыллович и три хирурга: заместитель главного врача по хирургии, заведующий отделением гнойной хирургии и доцент, консультирующий гнойную хирургию.
– А заведующий кардиоревматологическим отделением Рифкат Джаудатович?
– Был, но он ведь в таких вопросах как китайский болванчик.
– Волчанка от хирургии отстоит очень далеко. Хирурги в ней ничего не смыслят. А шеф, надо полагать, обо всем знал, но специально не принял участие в консилиуме. Он избегает ситуаций, где нужно брать ответственность на себя. Профессора у нас прежде всего дипломаты, – сказал я.
– Саяр Файзыллович хирургам сказал, что у больной гангрена конечности, а волчанка здесь ни при чем. Хирурги возражать не стали. После консилиума доктора поговорили с матерью больной, получили от нее согласие на операцию, отвезли девушку в операционную и, чтобы краснота не распространялась дальше, ампутировали ей ногу по бедро. После операции, когда мать и дочь осознали, что же произошло, то с ними была истерика.
– Если бы этот случай произошел в одной из европейских клиник или в США, то родственники бы подали на докторов в суд и отсудили бы кругленькую сумму, а у нашего шефа и Саяра Файзылловича, возможно бы вдобавок ко всему и отобрали врачебный диплом.
– Наверняка. Они даже не предприняли попытки спасти ногу. Раз не было отклика на антибиотики и вокруг трофической язвы стала распространяться краснота, знать, это не рожа. Нужно было пересмотреть диагноз, и назначить на фоне антибиотиков большие дозы преднизолона. А хирургам что: им сказали, что это не от волчанки, и они, недолго думая, отрезали ногу. И, что характерно, после операции температура у больной не спала. Все равно пришлось идти на высокие дозы преднизолона. Только ноги-то уж нет! Я думаю, и шеф, и Саяр Файзыллович впоследствии осознали, что произошло, да близко локоть, а не достанешь.
– А как вел себя в дальнейшем шеф? Как ко всему этому отнеслись в отделении доктора? – спросил я.
– Все спустили на тормозах. На пятиминутке больную не обсуждали. Для большинства наших докторов, главное – заполнить историю болезни. От этой работы они уже давно отупели. Никто и не задавал себе вопросов: почему и отчего это произошло. Правда, одна наша умная девушка-ординатор спросила у меня: можно ли было спасти ногу? Когда я ей пояснил что к чему, у нее стали круглыми глаза. Поступила ведь в клинику больная с трофической язвой размером с пятак! Как случай ни поверни – никаких оправданий! Шеф, понимая, что от матери и родственников больной может быть жалоба, несколько раз подходил к матери и проводил с ней профилактические беседы.
Кстати сказать, при повторных госпитализациях шеф к больной уже не подходил. К сожалению, у шефа и Саяра Файзылловича это не первый завальный случай. У того и другого – тяжелая рука, а между тем оба они, что удивляет Салавата Зарифовича и меня, в корифеях ходят среди докторов. Секрет их авторитета прост: берут позой.
38
– У Саяра Файзылловича, – продолжил я, – мозг, как у столетней щуки, уже давно порос мхом. Помню, хоть это и было давно, такой случай. Поступает в кардиоревматологическое отделение РКБ больная – молодая девушка с кафедры ЛОР-болезней. Она после школы не поступила в мединститут и устроилась на кафедру лаборанткой. В анамнезе у нее ревматический порок сердца. На данный момент заболевание началось с подъема температуры до тридцати девяти, были небольшие боли в суставах. Лечащий врач, только что окончившая институт ординатор, показала больную Саяру Файзылловичу. Он, недолго думая, расценил случай как обострение ревматизма. На самом же деле у больной был инфекционный эндокардит. Назначил преднизолон. Было это в пятницу, а в воскресенье возник рецидивирующий тромбоэмболический синдром в сосуды головного мозга. Вначале больная ослепла, а во вторник скончалась.
