Читаем без скачивания Забой номер семь - Костас Кодзяс

Петропулос не произнес «я ухожу из редакции». Однако он был настолько ослеплен яростью, что не замечал собственного падения. Ему казалось, что если он до сих пор не достиг власти, то в этом повинна мерзкая личность, его хозяин, превративший газету в оберточную бумагу. Нужно показать ему спину и искать место в более солидной редакции. Но тут он подумал о новой квартире, снятой им в Колонаки,[17] о расходах своей жены, о сыне, уехавшем учиться в Америку…

На несколько секунд воцарилось молчание. Директор выжидал, печально разглядывая пуговицы на своем пиджаке. Наконец он понял, что напрасно притворяется огорченным.

– Мне звонил утром по телефону… – И он назвал имя одного из министров. – Он интересовался статьей, которую мы собираемся печатать. – И тут же подумал: «Ну и простофиля же ты, Петропулос. С чего ты взял, что англичане выложат денежки тебе, а не мне, владельцу газеты?»

– Он невежественный болван… – горячо начал Петропулос, но внезапно промелькнувшая мысль не позволила ему дать выход своему негодованию. – Почему, однако, он преждевременно проявляет такой интерес? В конце концов, мы ничего еще не поместили, кроме одной заметки об угле Не тут собака зарыта.

– Не тут? Возможно, – с лукавым смешком сказал директор, – А что слышно о новом детективном романе? Нашел что-нибудь? И еще… нам нужен сногсшибательный репортаж… Итак, этих статей не давать. Договорились господин Петропулос? – сказал он, улыбнувшись, и мысленно прибавил: «Ступай себе, дурак, жалкий писака».

– Как хотите, – пробормотал главный редактор и встал, не прибавив ни слова.

Хмурый Петропулос пересек опять комнату бухгалтерии. В коридоре его поймал лысый редактор в очках и заговорил, размахивая руками:

– Мы обеспечены на завтра материалом для первой полосы. Правительство объявило о новых налогах…

Ничего не ответив, Петропулос прошел вперед и скрылся в своем кабинете. Он не обратил никакого внимания па плохо одетого мужчину с пышными пепельными усами, который ждал его у двери, держа в руке кепку. Лысый редактор прошмыгнул в дверь вслед за Петропулосом и принялся перечислять все виды товаров, на которые увеличат налоги.

– Какой заголовок пустим? – спросил он.

– Оставьте этот материал для четвертой полосы. Меня он не интересует. Что еще?

– Одно преступление. Я позаботился о репортаже. Из международных новостей – ничего особенного. Кажется, умер какой-то министр в России.

Табачный дым окутал лицо Петропулоса. Он прищурился. Затем стал не спеша отдавать распоряжения, а лысый редактор, заглядывая ему в глаза, при каждом новом указании кивал головой.

Вдруг Петропулос увидел в дверях сильные жилистые руки, мявшие кепку.

– Что тебе надо? – сердито спросил он.

– Я принес материалы нашего профсоюза, которые запросила газета, – ответил Старик и достал из кармана листочки.

– А, прекрасно! – вмешался лысый. – Господин главный редактор звонил недавно, справлялся, почему их не присылают.

Петропулос бросил на него такой свирепый взгляд, что лысый редактор растерялся·. Затем лицо Петропулоса исказила гримаса. Они не понадобятся, – сказал он холодно и нажал пальцем кнопку звонка. – Газета не будет заниматься углем.

Старик попытался что-то возразить, но главный редактор не соблаговолил обратить на него внимания. Он повернулся к лысому редактору и стал отдавать ему еще какие-то распоряжения. В это время в дверях показался швейцар.

– В другой раз не разрешай никому ждать меня у дверей кабинета, – сказал главный редактор тем спокойно-презрительным тоном, который позволяет глупым честолюбцам сохранять иллюзию собственного превосходства.

Глава третья

Угольные копи Фармакиса занимали площадь почти в шестьдесят тысяч квадратных метров. Первые разработки в конце прошлого века начала одна французская компания. Ее директор и главный акционер, некий господин Летурно, был истинным джентльменом, как его называли в салонах того времени. Бывший государственный чиновник, промотавший все свое состояние на женщин и за карточным столом, он отрекомендовался в афинском обществе как отпрыск одного из наполеоновских маршалов. Умный и обаятельный мужчина, он вскоре оказался замешан во многие скандальные истории и нажил огромное богатство, как и все иностранцы, грабящие время от времени Грецию. Вернувшись к себе на родину, он написал книгу воспоминаний, где, как и подобает истинному джентльмену, счел долгом довести до сведения культурных людей, что все греки sont les fripons.[18]

После ликвидации французской компании копи долгие годы были заброшены. Можно написать целую книгу о том, как эти копи попали в руки тестя Фармакиса. Но было бы опрометчиво обвинять в мошенничестве этого старого политического деятеля, который всю свою жизнь оставался честным и примерным семьянином. Стоит ли отвлекаться от живых и заниматься мертвыми? Интерес могут представлять только краткие сведения: когда Фармакис торговался со своим будущим тестем, что тот даст дочери в приданое, он с пренебрежением отказался от прав на копи Он заявил: «И бумажонки припрячьте в свой сундук вместе с царскими рублями».

Итак, престарелому политическому деятелю вместо угольных копей пришлось дать за дочерью два дома в пеятре Афин, нажитые им честным трудом. Но после смерти тестя копи тоже перешли в собственность Фармакиса.

Интерес к ним появился у Фармакиса в 1925 году. Сначала он пытался использовать штольни, пройденные прежней компанией у подножья горы. Но пласт угля в этом месте залегал глубоко, и добыча обходилась дорого. Вскоре он забросил старые штольни и заложил новые далеко в долине, образованной склоном горы и небольшим холмом. Ему повезло, потому что здесь со значительно меньшими затратами он добывал ежедневно почти вдвое больше угля. Затем благодаря беженцам, переселившимся в эти края после малоазиатской катастрофы, он за ничтожную плату получил в изобилии рабочие руки. Постепенно интерес его к копям возрастал. Фармакис наладил систематическую эксплуатацию, вложил капитал, привез оборудование, пригласил специалистов, а затем создал ныне существующую компанию.

Старик поднимался в гору по мощеной дороге, с трудом волоча ноги. Он с грустью смотрел на кусты тимьяна и колючки, приютившиеся на склоне среди камней. Мертвая тишина царила во всей ложбине. Вдали виднелись лачуги и надшахтные здания. Утренняя смена еще не кончила работу. Дойдя до крайнего строения, он надел, как обычно, спецовку, сапоги и до гудка решил пройтись немного.

В первой галерее группа молодых женщин и ребятишек отгребала лопатами уголь, подымая тучу черной пыли. Подальше другие грузили его на машины. Несколько человек толкали вагонетки по рельсам. У женщин и девушек платки были низко надвинуты на лоб. Они работали молча, не разгибаясь, погруженные в свои мысли. Старик остановился около кучи угля.

– Опять ты привела с собой дочку? – сказал он высокой, болезненного вида женщине, закусившей зубами уголок платка.

Она подняла на него глаза, и платок выскользнул у нее изо рта.

– Не получается иначе, Старик, Четверо других, поменьше, просят есть.

И, отерев пот с лица, она тотчас с силой налегла на лопату. В нескольких шагах от нее худенькая девочка сортировала уголь. Платок сполз у нее с головы, и растрепанные волосы висели прядями.

– Погибнет она у тебя, Фотини… – в раздумье проговорил Старик.

Девочка повернула головку и смущенно улыбнулась.

– Я знаю, может, она и погибнет, – отозвалась поспешно женщина. – Но как быть? Как быть? – повторила она настойчиво. – Ей надо привыкнуть, притерпеться, чтобы она все могла вынести… все, что ожидает ее впереди, пока не наступят лучшие времена.

– Ты жестокая и всегда была жестокой, – сказал Старик.

Фотини работала на шахте еще до того, как овдовела. Ее муж был крепильщиком. Раз пять у него шла горлом кровь. После освобождения однажды вечером его поймали молодчики из банды Бубукаса и избили до потери сознания. У него опять пошла горлом кровь, и через две недели он умер. Некогда эта высокая, рано увядшая женщина была самой красивой девушкой в поселке. Когда она в воскресенье прогуливалась по шоссе, парни пожирали ее глазами. Здоровенный, как буйвол, Сотирис (он был один из тех, кто избил ее мужа) застывал на месте и смотрел на нее, разинув рот. Но Фотини гордо проходила мимо. Она не отвечала ему даже взглядом. И теперь, хотя она столько лет проработала на шахте, ее фигура еще сохранила стройность. Когда рот ее не сводила судорога, лицо у нее по-прежнему было обаятельное.

– Зачем ты об этом говоришь! – сказала она с тревогой, видимо догадываясь, что скрывается за словами Старика.

– Ты, Фотини, играешь с огнем.

– Сотирис и тебе плакался? Напьется, привяжется к кому-нибудь и изливает свою душу. Говорят, даже слезу пускает. Ты должен заткнуть ему рот.