на тракторе будет катать! – Воодушевленно рассказывал Петька, подставляя руки под струи холодной воды в дворовом умывальнике.
Я поставила миску с салатом на уличный столик, а сама села в плетеное кресло. Склонила голову набок.
Большой он уже у меня. Богатырь настоящий растет. По деревне гуляет один, хоть я и скрипя сердце его отпускаю. Но Петькин характер с каждым днем все больше напоминает характер Грома, и спорить с ним все сложнее. Страшно упертый. Командир настоящий.
И… внешне… Внешне он тоже все больше похож на него.
А мне так чертовски больно это каждый день видеть.
Быть может, если бы у меня перед глазами каждый день не бегало живое напоминание Грома, я бы его быстрее забыла?
Но в тот же миг, я решила, что, если бы мой сын был похож на кого-то другого – мое сердце вообще бы разорвалось на части…
Я улыбнулась сквозь силу и подступившие слезы, и пряча в голосе горечь, спросила сынишку:
– Не забоишься? На тракторе-то?
– Не-а! – Отважно тряхнул тот головой.
– Сенечка! Ой! Радость-то какая! – Услышала я голос, показавшийся смутно знакомым. Обернулась и тут же растянулась в улыбке во все тридцать два.
– Здравствуйте, Антонина Петровна!
С сестрой моей покойной соседки я давно держу связь. Нашла ее номер, и позвонила, чтобы бабуля знала, что я жива и здорова. Наверняка надумала себе тогда всякого, когда увидела, что из автобуса меня силой амбалы выводят.
Полицию она, кстати, тогда все-таки вызывала, а потом еще две недели им обивала пороги, требуя меня разыскать и отобрать у «бандитов - антихристов». Но все это я уже гораздо позже узнала, когда с ней по телефону болтала. А вот свидеться довелось только сейчас.
Мы тепло обнялись, и я не упустила момента пригласить Антонину Петровну поужинать с нами. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая нашу деревню брызгами оранжевых красок. Сынишка забрался в гамак, я накрыла на стол, а Антонина Петровна притащила котомку с гостинцами, выгружая их тоже.
– Вот тут вареньице малиновое, сама делала, – приговаривала она, – как хорошо, что все-таки встретились! Мальчишка-то твой как подрос! Совсем большой уже стал!
– И не говорите, – улыбнулась я бабушке, – я и глазом моргнуть не успела, как он вымахал. И деревенский воздух ему тоже на пользу.
И пока соседка травила мне байки времен своей молодости, Петька в гамаке заскучал, и отправился нарезать круги вокруг дома.
Так всегда и бывает – ребенок мельтешит перед глазами, а потом миг, второй, третий, а ты только на пятый понимаешь, что его давно нет.
И сердце тут же проваливается вниз живота, а потом от тревоги и страха, начинает стучать где-то в горле.
– Петь?... – позвала его неуверенно, озираясь по сторонам. Стемнело уже. За домом старая ржавая бочка собирает дождевую воду, иногда Петька там пускает кораблики… – Антонина Петровна, я сейчас… – торопливо вскочила, огибая дом по мосткам.
Одно дело, когда он днем где-то бегает, но ночью, в этой темноте непроглядной запросто можно уйти совсем не туда. Здесь рядом озеро, лес, и вообще миллионы опасностей!
В пару секунд мной овладел безотчетливый страх.
– Петь! – Строго крикнула я, а когда, завернув за угол дома, увидела сына возле ограды в кустах, чуть не осела на те же мостки с облегчением. – Петь! Я же тебя кричу! Ты почему не отзываешься?! – Заругалась на сына.
Кусты с той стороны шевельнулись, причудливо играя ночными тенями, а следом по вытоптанной тропике удалилась широкоплечая мужская фигура.
Мое сердце пропустило удар, а потом принялось колотиться со скоростью света.
– Ма!
– Петь… Кто это был? – я все смотрела и смотрела в темноту на тропинке, силясь разглядеть еще хоть тень силуэта, но ничего уже не было видно.
– Наш сосед!
– Что еще за сосед? – нахмурилась я.
– Он сказал, что живет там, в конце улицы! – Петька беззаботно махнул куда-то рукой.
– В конце этой улицы не больше домов.
– Теперь есть! Я сам видел! Я днем туда бегал! Там не дом, а дворец настоящий! Хочешь посмотреть? Пойдем?!
– Птенчик, не сейчас же. В такой тьме мы ничего не увидим, еще и сами заблудимся.
***
– А вы знали, что у нас в деревне новый жилец? – осторожно спросила Антонину Петровну, когда мы на веранде пили чай с сушками.
– Да, да! – Охотно поддержала та мою мысль, – Люба Крапивина из пятого дома мне звонила на днях, рассказала. Говорят, затворником живет, ни с кем не общается.
Я сонно сморгнула.
– Странно, да? С чего бы это вдруг кому-то сюда переезжать? Еще год, второй, и деревня полностью вымрет.
– А он еще и домину себе там отгрохал, – подтвердила соседка Петькину фразу, – да черт поймет, что у этих богачей на уме.
– А он… Ну-у? Богач?
– А ты дом его сходи, посмотри, и сама все поймешь, – хитро улыбнулась старушка.
Но я только плечом пожала.
Ну живет и живет. Я в чужие жизни не лезу.
Однако незнакомый сосед не выходил из моей головы до самой полуночи, а воспаленное воображение рисовало его почему-то очень похожим на Грома.
Когда же это все прекратится?
Сколько можно страдать по человеку, которого никогда в жизни больше не суждено мне увидеть?
Не жизнь. Настоящая мука…
29
29
Бесполезно ворочаясь с одного боку на другой, в конце концов я сдалась, и встала с кровати. Пружины той тихонечко скрипнули, заставляя поморщится, и тут же заглянуть в Петькину комнату, дабы проверить не разбудил ли шум сына.
Но мой разбойник спал как убитый. Здесь, откормленный свежим деревенским воздухом и спелыми овощами, он не просыпался по ночам, даже когда на улице гремела гроза, заставляя стекла в окнах дрожать. Хотя после той страшной ночи, когда на дом Грома напали, Петьку еще долго мучили кошмарные сны…
Я устало уперлась лбом о косяк на двери. Тихо вздохнула. И прикрыла дверь в комнату сына.
Бесцельно бродила по дому еще два часа, а взгляд то и дело падал на старую койку.
Перед глазами мелькали, как на повторе, картинки из прошлого… Вот гроза за окном разрезает темное небо яркими вспышками молний. Вот в мою дверь колотится грозный мужчина, а потом я вижу алую кровь на его белоснежной, насквозь
