– Энни, – вскричала миссис Броудер, – что ты сделала, милая?
– Порезалась, когда чистила картошку.
– Не лги, не лги миссис Броудер! – Она схватила меня за локоть, как в тиски зажала. – То, что ты натворила, это ужасный грех! Даже мечтать не моги, чтобы причинить себе какой вред.
– Я и не мечтаю.
– У тебя были черные мысли. Отчаяние.
– Не было у меня ничего такого.
Она с силой стиснула мою руку своими мясистыми ладонями, перевязала порез и все смотрела на меня полными тревоги глазами.
Я поежилась.
– У меня все хорошо.
– Ты ведь не… Нет?
– Нет! Вы же не думаете, что…
– Я тебе не скажу, что думаю. Но причин увечиться у тебя нет никаких.
– Не увечилась я.
– Ты не первая. Не скрывай, что день-деньской думаешь о том наборщике.
– О брате с сестрой я думаю. Я их три года не видела. Странное дело, миссис Броудер улыбнулась, лицо пошло морщинками.
– И все? – Она порылась в карманах. – Вот. Никогда не догадаешься, что у меня есть для тебя.
– Хрустальная люстра?
– Нет.
Она церемонно вручила мне конверт. В графе «обратный адрес» большими буквами было написано: ЭМБРОЗ, Рокфорд, Иллинойс.
– Твоя сестра! – триумфально возвестила миссис Броудер.
Письмо прыгало в моих дрожащих руках, когда я разбирала каракули сестры.
Дорогая Экси!
Я рада, что получила твои письма (их так много!). Мне ужасно жалко твою маму. Мама говорит, что она сейчас на небе и все мы должны стараться быть благодарными, что она наконец обрела покой. Я хожу в школу в шестой класс. Мы учим псалмы. Я переписала один для тебя, номер 105. Говорят, у Джо все хорошо, но я его уже давно не видела. Говорят, они уехали в Филадельфию. Спасибо за то, что написала мне.
Лиллиан Эмброз (Датч)
Лицо миссис Броудер выражало крайнее нетерпение.
– Ну?
Я дочитала письмо до конца, подошла к плите, будто ее тепло могло помочь восстановить черты настоящей Датч, которые в письме не проявились никак. Она пишет «твою маму», будто она не ее мама тоже, себя называет Лиллиан Эмброз, ни намека на фамилию Малдун, не называет меня «сестра», да и себя тоже, ни слова о любви. За три года переписала для меня какой-то один паршивый псалом, и ничего о том, вспоминала она меня хоть раз или нет?
– Джо перебрался в Филадельфию, – сказала я миссис Броудер.
– Город братской любви[47], – услужливо подсказала та.
– Сестра не написала мне его адрес. – Я протянула миссис Броудер письмо, чтобы прочла сама.
– Это добрые вести, – сказала она, прочитав. – Она жива и благоденствует, и твой братец тоже. Напиши ей снова.
Так что, когда я немного пришла в себя, я села за стол и написала:
Возлюбленная моя СЕСТРА Датч МАЛДУН,
Почему ты прислала мне не новости, а один псалом? Пожалуйста, напиши еще, особенно про Джо. Это был мамин предсмертный наказ мне: разыскать вас и жить всем вместе одной семьей.
Не забывай песенок, которые пела наша мама, «Фляжка виски» и других. Не забывай, что ты из рода Малдун и моя сестра. Не забудь ответить. А особенно не забывай меня.
С ЛЮБОВЬЮ, твоя СЕСТРА Экси (Энн) Малдун
– Успокойся, – сказала миссис Броудер. – Завтра утром отправишь. Ну как, полегче стало?
Легче не стало. Стало тяжелее. Порезанная рука ныла и стреляла, будто сердце перебралось поближе к ране, вот-вот рыбкой выпрыгнет из нее и, задыхаясь, упадет на землю. Письмо, мое подавленное состояние и ярость по отношению к Чарли Джонсу – все это изводило меня. И ни одно из известных мне лекарств не помогало.
Книга третья
Принципы акушерства
Глава первая
Отсрочка приговора
Вопреки тому, что понаписали про меня в нью-йоркских желтых листках клеветники и сплетники, мое богатство заключается не в пачках денег и не в роскошных особняках. Не в жемчугах на моей шее, не в кружевах, не в изысканном фарфоре, не в столовом серебре. Самое мое великое богатство – это второй шанс, возможность повторить попытку. Тот миг, что предотвращает катастрофу. Как произошло в те дни на Чатем-стрит, много лет назад, когда события моей жизни, весь ход ее, казалось, вели лишь вниз, к нищете, забвению и смерти. Спасение при этом приняло крайне неожиданное обличье. Сначала оно явилось в виде долгожданного письма от Датч. А затем прибыло в облике моего друга. И наконец, прилетело весточкой из «Гералд».
Я никогда уже не узнаю наверняка, что подействовало: горчичная ванна, «Лунное средство», ложка вытекшей из меня крови или те слезы, что я выплакала в своей постели, но нечто (божественной природы или нет, то никому не ведомо) сделало так, что мой месячный цикл восстановился столь же внезапно, как и исчез. На самом деле такое совсем не редкость и часто происходит с совсем юными девушками, когда они распереживаются. Похоже, я все-таки не забеременела.
Та история пробудила во мне стойкость и решительность. Перед лицом грядущих катастроф непременно нужно закалить волю и укрепить бастионы крепости, именуемой Женская Добродетель. Никогда такое не повторится. Клянусь. Никогда. С сегодняшнего дня никто не сумеет меня искусить. Ни красивыми словами, ни серебряной цепочкой. Ни ЧАРЛЗ Г. ДЖОНС, НИ КТО-ЛИБО ЕЩЕ.
Выполоть без жалости. Страсть – это сорняк, пасленовый виноград, крапива, полынь, которую я дергала на пасторских грядках в Иллинойсе.
При свете дня я была «цветком добродетели», зато ночью, одинокая, сидя в холодной кухне, я тосковала по теплым объятиям, по нежному слову. Самыми мучительными были мысли об этой адской связи между мной и Чарли, ведь стоило мне закрыть глаза, как передо мной возникали картинки нашей плотской близости, сразу делалось дурно. В припадке омерзения я сняла с шеи серебряную цепочку, но тут же надела обратно. Я ненавидела Чарли всеми фибрами души, но каждую ночь кидалась на свое ложе разврата, страстно желая его увидеть. Уж я бы ему рассказала, какие муки мне доставляет моя физиология. Я вывела пальцем на пыльном стекле его инициалы и стерла. Он не постучался в мою дверь. Не написал ни единого слова. Загадочно исчез. Ушел воевать? Убит? Опять меня все покинули.
Сентябрьским деньком, ближе к вечеру, под тем предлогом, что надо сбегать к аптекарю Хегеманну, я поспешила к типографии, сначала по Нассау-стрит, потом по Бикман-стрит. У «Гералд» я встала в двух шагах от двери-вертушки, чтобы не пропустить выходящих из здания людей. Некоторые были в рабочих робах. Но для начала я вычислила газетных писателей – беззаботные типы, бородатые, лохматые и почти все в клетчатых пиджаках. У людей попроще, наборщиков и прочих, пиджаки были не такие клетчатые, зубов поменьше, а грязи на руках и башмаках побольше.
Первый человек с грязными руками, показавшийся из дверей, был похож на хорька: рыжеволосый, с узким лицом-мордочкой, маленьким носом и маленькими цепкими глазками.
– Мистер, – заступила я ему дорогу, – не знаете, как поживает наборщик по имени Чарли Джонс?
– Я-то? Может, и знаю. – Он оглядел меня с головы до ног и прищупился: – Да ты прямо пинта эля! Скажи-доложи, как тебя зовут?
– Экси Малдун.
– Брикки Гилпин, к вашим скромным услугам.
– Где он? Чарлз Джонс? Где я могу его найти?
– А сидит он, – ухмыльнулся Брикки Гилпин. – В Томбс. При этом известии рыба, что заменяла мне в последние недели сердце, выпрыгнула из сухого сосуда и погрузилась в водную прохладу.
Я поняла, что ошибалась насчет Чарли. Был он не гадом и сволочью, а невинной жертвой судебной машины. Мир для меня заиграл красками. Из «брошенки» я мигом обратилась в «обремененную заботами», а уж оттуда состоялся прыжок к «жизнерадостной».
– Но почему? – спросила я. – Что он натворил?
– Да был с людьми, что семь недель назад напали на приют для цветных сирот.
– Вранье! Чарли не мог ни на кого напасть, он ведь сам приютский.
– Да нас целая толпа была, – пожал плечами Брикки. – По всему городу стучали кастрюлями, перекрывали улицы, не помнишь, что ли?
– Помню. Свора дворняг.
– А почему черномазые свободны от призыва, а мы – нет? Почему мы должны выкатывать по триста долларов на рыло, чтобы не забрили в армию, а сумерки и никербокеры[48] отлынивают? В этом приюте пряталась тьма цветных парней, ну мы и спалили их логово.
– Не может быть, – ужаснулась я.
– Да никто там не сгорел, детей няньки увели. – Брикки цыкнул зубом. – Но Джонс в том не участвовал. Фараоны сцапали его еще до того. Приняли за верховода.
