Хотя Панксепп эмигрировал из Эстонии в Соединенные Штаты, когда ему было шесть лет, он до сих пор говорит с акцентом, так как его родители считали, что их дети должны разговаривать на своем родном языке даже по прибытии в Делавэр. Его прямой нос, круглое лицо, коротко стриженные седые волосы и бородка делали его похожим на рождественского эльфа. В это утро Панксепп был одет в иссиня-черные брюки и сине-белую полосатую рубашку с длинными рукавами – специальную одежду, не имеющую запаха кошки, чтобы не пугать крыс. И хотя его крысы и их воспитанные в лаборатории предки никогда не сталкивались с кошкой, они знали, что кошачий запах сигнализирует об опасности. Поэтому, учуяв его, крысы тут же застывали на месте, прекращали играть и смеяться.
– Они сразу понимают, что что-то не так, – сказал Панксепп, у которого дома есть кот. – Я не знаю, понимают ли это многие другие исследователи, которые изучают крыс, но у крыс существует врожденная боязнь кошек, хотя большинство лабораторных крыс уже на протяжении 150 лет ни разу не видели кошек. Тем не менее крысы убегали от кошек на протяжении тысячелетий, и, чтобы стереть этот глубоко укоренившийся инстинкт кошачьей опасности, потребуется гораздо больше времени, чем 150 лет.
Панксепп заметил страх крыс, когда начал проводить свои игровые эксперименты в начале 1980-х годов. В течение нескольких дней крысы без видимых причин вели себя более осторожно, прижимаясь к стенам в своем манеже. Предположив, что крысы могут испытывать страх, потому что у него и у некоторых его коллег, у которых есть дома коты, на одежде сохраняется кошачий запах, Панксепп однажды положил пучок кошачьей шерсти крысам в игровой манеж. Крысы немедленно прекратили шуметь. С тех пор он хранит специальную одежду без кошачьего запаха в полиэтиленовом пакете и прячет ее в комнате, куда его кошке запрещено входить.
Поскольку у меня тоже есть кошка, я также предприняла меры предосторожности, чтобы не расстраивать крыс Панксеппа. Я дважды простирала свои джинсы и блузку в стиральной машине, затем упаковала их в пластиковый пакет и, естественно, не погладила своего котенка Нини на прощание.
Знак на двойной двери в лабораторию Панксеппа гласил: «Тихо! Идет эксперимент». Из шкафа рядом с дверью Панксепп достал два набора синих бахил. Мы надели их на нашу уличную обувь, чтобы не занести грязь и бактерии в лабораторию.
Итак, мы были готовы к встрече с крысами.
Мы вошли в опрятную комнату без окон, в которой вдоль стен располагались металлические полки. На каждой из них стояли белые пластиковые контейнеры, прикрытые сверху решетками. Прежде чем я увидела крыс, я услышала этот предательский, шуршащий звук когтей грызунов, когда животные копошатся в древесной стружке. Все крысы были породы Лонг-Эванс, которых ученые вывели в 1915 году от диких Rattus norvegicus или норвежских крыс (этот вид свое научное название получил по недоразумению; один натуралист ошибочно предположил, что они попали в Европу на норвежских кораблях, а на самом деле они прибыли из Юго-Восточной Азии). Крысы Лонг-Эванс имели больше генетических вариаций, чем большинство других лабораторных крыс, и Панксепп рассматривал их в качестве модели основного, «первоначального» млекопитающего, похожего на тех грызунов, которые появились около семидесяти пяти миллионов лет назад.
Шери Сикс, руководитель лаборатории Панксеппа, как раз только начинала проводить эксперимент, который должен был показать, насколько крысы склонны к игре и «смеху». Десять из двадцати крыс, которые находились на ее попечении, должны были играть в течение тридцати минут с другой крысой, в то время как остальные десять должны были оставаться в своих контейнерах. Одинокие крысы всегда были одни. Они никогда не играли с другой крысой и никогда не будут. От ничегонеделания одинокие крысы постоянно спали, свернувшись плотно клубочком в углу своего гнезда, хотя Панксепп сказал, что у них сейчас тот возраст (4-я и 5-я недели), когда крысы больше всего любят играть.
Крысы же, которые привыкли играть в это время, наоборот, ждали, когда смогут это сделать. Они уже не спали и, вовсю поблескивая своими черными глазками, сгорали от нетерпения, подобно детям, которые ждут разрешения поиграть с друзьями. Они тыкались своими розовыми носами в решетку, принюхиваясь и подергивая усиками, и не сопротивлялись, когда Сикс осторожно доставала их из контейнеров.
– Мы пытаемся понять функцию игры у животных, – сказал Панксепп.
Это был один из тех вопросов, над которыми ученые бились со времен Дарвина. Так как игровая активность не связана непосредственно ни с выживанием животного, ни с его потребностью в пище, ни с репродуктивной функцией, некоторые исследователи, такие как кальвинисты, утверждали, что игровое поведение не служит никакой цели. Другие считали, что она необходима для изучения навыков выживания, таких как охота, спасение от хищников и спаривание. Панксепп пошла еще дальше.
– Мы считаем, что игры, особенно такие подвижные, как драки, помогают изучить социальный мир, – пояснил исследователь, используя местоимение «мы» и тем самым ссылаясь на коллег своей лаборатории. – Игра позволяет крысам исследовать пределы страха, гнева, похоти и заботы, а также другие тонкие чувства, такие как исследовательский поиск. Это делает их увереннее.
Посредством электрической стимуляции мозга крыс и морских свинок Панксепп выделил семь основных эмоциональных систем, которые сосредоточены в подкорке млекопитающих. Он назвал их СТРАХ, ГНЕВ, ПОХОТЬ, ЗАБОТА, ПАНИКА/ГОРЕ, ИГРА и ПОИСК, при этом записал эти понятия заглавными буквами, чтобы подчеркнуть, что они являются научными терминами, поскольку характеризуют определенную систему в мозге, а не просто ощущение, скажем страх или похоть. Каждая из этих семи систем выполняла у всех млекопитающих – от крыс до людей – аналогичные функции.
Для крыс, которые подергивали носом и смотрели на нас, такое поведение было признаком проявления уверенности – той черты, которую, по мнению Панксеппа, они приобрели посредством игры.
– Подергивание носом является частью их системы ПОИСКА, – сказал он, подразумевая процесс, происходящий в подкорке головного мозга млекопитающих, в той его части, которая отвечает за такие жизненно важные функции, как голод, жажда, дыхание и сон. ПОИСК – это импульс, побуждающий исследовать свою окружающую среду и мир вокруг, и он проявляется в стремлении крыс к чему-то новому.
Сикс подняла Крысу-71, белоснежного самца, и засунула его в контейнер к другому самцу, Крысе-72, после чего опустила решетку. Уже более двух недель Крыса-71 и Крыса-72 играли вместе дважды в день. Сначала животные обнюхали друг друга, возможно, чтобы убедиться, что «да, именно с тобой мы обычно играем», а затем перешли к делу. Крыса-71 положила лапы на спину Крысы-72 («Так он приглашает поиграть», – пояснила Сикс), и животные сцепились в акробатическом танце. Они бежали друг за другом по контейнеру сначала в одну сторону, затем резко меняли направление и мчались в сторону противоположную, подобно тому, как это делает пара щенков. По очереди, как молодые собаки, они падали на спину, при этом один из самцов запрыгивал сверху, прижимая своего приятеля к земле и покусывая за шею, а затем они менялись местами. Они нападали друг на друга, дрались и катались так беззаботно и весело, что я рассмеялась.
Хотя я не раз видела, как играют разные животные, начиная от моих домашних собак и кошек до львят и детенышей слонов (я даже видела, как воронята в Австрии делают снежки клювами и катаются на спине по сугробам), но я никогда не видела, как играют крысы. И до этого момента я никогда не считала их особо игривыми животными. Вообще, крысы живут недолго, часто не более двух лет, и их, как правило, должны волновать более насущные проблемы: найти пищу, подыскать пару, начать размножаться. Тем не менее их поведение ни с чем нельзя было спутать, они действительно играли.
– Маленькие дети без проблем понимали, что это игра, – сказал Панксепп. – Но некоторые ученые, когда наблюдали за ними, спрашивали меня: «Как вам удается заставить ваших крыс так драться?» Однако это не драка, они не проявляют агрессию. Они играют.
Действительно, некоторые действия крыс, например укусы, могут показаться агрессивными, но Панксепп сказал, что это ошибочное впечатление. Когда крысы играют, они редко принимают боевую стойку и боксируют друг друга, да и шерсть у них не встает дыбом, чтобы казаться крупнее, как это обычно происходит, когда они дерутся по-настоящему. К тому же они не кусают друг друга до крови. Панксепп отметил, что «если одно животное перестает играть, другое зачастую несильно покусывает его». То же самое они делают, когда он их щекочет.
– Если я перестаю их щекотать, они начинают покусывать мою руку, чтобы я продолжил, – рассказывал ученый.
