Комментарий критика: «Суша – частный случай моря… Первая буква слова «волна» в родстве с перевернутой восьмеркой – знаком бесконечности. Профиль самой волны напоминает Бродскому губы. Соединив эти образы, мы решим ребус: море – речь. Море относится к суше, как язык – к сонету, как словарь – к газете. И в этом смысле море – поэт, оно не просто речь, оно – возможность речи.
Именно потому,узнавая в ней свойпочерк, певцы поютрыхлую бахрому.
Не самоирония ли – «рыхлая бахрома» бессвязных строчек?.. Не бессвязен ли комментарий маститого критика?..
Бродский любит отталкиваться от безусловной поэзии. И тут он непревзойден в обилии слов. Один из множества его «откликов» на пушкинское «Я вас любил…»:
Я вас любил. Любовь еще(возможно, что просто боль) сверлит мои мозги.Все разлетелось к черту на куски.Я застрелиться пробовал, носложно…
Иосиф Бродский. 1962 г. Из архива Б. С. Шварцмана
У Гёте «Римские элегии» – и у Бродского «Римские элегии». Гёте «нежную выпуклость груди взором следил» – и Бродский делает то же:
Лесбия, Юлия, Цинтия, Ливия, Микелина.Бюст, причинное место, бедра, колечки ворса.Обожженная небом, мягкая в пальцах глина —плоть, принявшая вечность как анонимность торса…
Это – любовь. И вот обстановка, способствующая любви (так сказать, «объята Севилья и мраком, и сном»):
Тишина уснувшего переулкаобрастает бемолью,как чешуею рыба…
Бемоль, между прочим, «знак, предписывающий понижение какой-либо ступени звукоряда» (СЭС, 1981). «Тишина обрастает»… знаками?
А это как понимать?
Синий всегда готов отличитьвладельцаот товаров, брошенных вперемежку(т. е. время – от жизни),дабы в него вглядеться.Так орел стремится вглядетьсяв решку.
Примечание в скобках – самого Бродского. Строчки «Элегии» воспринимались бы как нормальная самоирония поэта, если б они опять-таки не тонули в мешанине слов:
Вода, наставница красноречья,льется из ржавых скважин,не повторяя ничего, кроме нимфы,дующей в окарину,кроме того, что она – сыраяи превращает лицо в руину.
Окарина – «род свистковой флейты» (СЭС). Поэт-эрудит любит отсылать нас к энциклопедиям. Кого-то, видимо, это тешит. Надо думать, не многих. На Западе, чьим примером принято у нас обольщаться, поэты давно уже пишут не для читающей публики, а лишь друг для дружки (так называемая «университетская поэзия»), иначе говоря, занимаются самоедством и тем, как говорится, живы. Зритель в театре, как известно, «голосует ногами». Подобное происходит и с читателем. Поэзия – особым, уникальным образом организованная речь, ограненная ритмом, рифмами. Известно: «Из песни слова не выкинешь». Без поэзии разрушается обыденная речь. В нашем словесном обиходе уже все дозволено – в падежах, ударениях, склонениях, окончаниях слов. Послушайте-ка радио и теледикторов…
«В тоске по столбам-в-этом мире-иль-ганнушкиным»
Но даже и не это главное. Когда в искусстве исчезает смысл, в сознании народа исчезает зримая грань между добром и злом; и в политике тогда тоже уже все дозволено. Между манифестами новаторов и ужасами столетия не абсолютная, но очевидная связь. «Мы призываем разрушить чистый русский язык (и) причинно-следственный образ мыслей», – заявлено в манифесте кубофутуристов 1913 года. Напрямую с августом 1914-го это не свяжешь. Но не разрушена ли напрочь связь «причин и следствий» в действиях, скажем, самого Малевича? Ярый оборонец и патриот, он, однако, всячески увиливает от мобилизации и фронта… Он и Маяковский, оба в эпатажных желтых кофтах, предпочитают агитировать «за войну до победного конца», ужиная в ресторанах и отсыпаясь на мягких перинах…
В страшную годину сталинской коллективизации крестьяне в живописи Казимира Малевича предстали пошло раскрашенными муляжами, лишенными не только глаз, губ и прочих аксессуаров лица, но и вообще лиц (вместо – пустой белый овал), а подчас и голов («Сенокос», «Голова крестьянина», «Девушки в поле»). Все это было как бы художественной аллегорией на тему столь ходкого в начале 30-х годов сомнительного тезиса Фейербаха насчет «идиотизма сельской жизни». Странно соседствуют в наше время на страницах иллюстрированных изданий эти изображения существ, лишенных всего человеческого, индивидуального, личностного, с помещенными подчас тут же воспоминаниями и статьями об ужасах раскулачивания…
Подробнее об этом я писал в моих книгах. Но короче и, пожалуй, выразительнее о том же сказал в стихах питерский поэт Евгений Рейн. Это о нем, кстати, сам Бродский писал: «Если у меня был когда-нибудь мэтр, то таким мэтром был он». Итак, стихотворение «Авангард»:
Это все накануне было,почему-то в глазах рябило,и Бурлюк с нарисованной рожейКавальери казался пригожей.Вот и Первая Мировая,отпечатана меловаясимволическая афиша.Бандероль пришла из Парижа.В ней туманные фотоснимки,на одном – Пикассо в обнимкус футуристом Кусковым Васей,на других – натюрморты с вазой.И поехало, и помчалось —кубо, эго и снова кубо,начиналось и не кончалосьот Архангельска и до юга,от Одессы и до Тифлиса,ну а главное, в Петрограде.Все как будто бы заждалися:«Начинайте же, Бога ради!»Из фанеры и из газетытут же склеивались макеты,теоретики и поэтыпересчитывали приметы:«Начинается, вот он, прибыл,послезавтра, вчера, сегодня!»А один говорил «Дурщилбыр!»в ожидании гнева Господня.Из картонки и из клеенки,по две лесенки в три колонки,по фасадам и по периламКазимиром и Велемиром.И когда они все сломали,и везде не летал летатлин,то успели понять едва ли,с гиком, хохотом и талантомв ЛЕФе, в Камерном на премьересредь наркомов, речей, ухмылок,разбудили какого зверя,жадно дышащего в затылок.
Скажут: да о том ли это? о Бродском ли? Сам Евгений Рейн станет уверять, что не о том… Об этом! Будьте уверены! О том, что не так уж невинны когда бы то ни было игры со смыслами – их искажение и разрушение. Тогда как именно здравый смысл – «высший гений человечества» (Гёте).
Но – Нобелевская премия Иосифа Бродского!.. А что – Нобелевская премия? Лев Толстой, к примеру, ее не получил. В решении «разряда изящной словесности» Академии наук от января 1906 года указывалось, что «академия не может отделять беллетристику Толстого от его политико-литературной деятельности и ввиду характера последней (отвержение официальной Церкви, индивидуальное богоискательство. – М. Т.) не может указать на Толстого как на достойного премии».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
