Он не заметил, что румянец на лице доктора стал еще ярче.
— Ладно, — сказал доктор, — садитесь, Стил. Итак, решено, вы будете помогать мне. Прежде всего я считаю нужным признаться вам, что меня зовут не Боффин, а Мак Джил-Дудлей, Мак Джил, профессор невропатологии и психиатрии.
Филипп чуть не уронил свою трубку.
— Батюшки! Вы — автор… — Он замолк, парализованный изумлением.
— Да, я — автор «Фреды», если вы ее имели в виду, — сказал доктор. — Она, как вам, вероятно, известно, вызвала некоторую сенсацию и чуть не повлекла за собой лишения меня кафедры. Впрочем, она разошлась в двухстах тысячах экземплярах, так что дело в общем было выгодное.
— «Фреда» вышла в свет в мое отсутствие, — сказал Филипп. — Я купил ее в Рио-де-Жанейро, и она преследовала меня несколько недель после того, как я ее прочел. Неужели вы действительно верили…
— Верил, — резко перебил его доктор. — Я верил вовсе, что писал, больше, чем верил. Это была моя теория жизни.
Он вскочил и возбужденно зашагал по хижине. Румянец сбежал с его лица, уступив место странной бледности. Его губы были сжаты, пальцы судорожно стиснуты, а голос его, когда он заговорил, звучал резко и отрывисто.
— Это была моя теория жизни, — повторил он почти яростно, — и потому-то я, собственно говоря, и здесь. Моя теория заключалась в том, что между мужчиной и женщиной, не связанных узами родства, не существует и не может существовать «божественная любовь», никакое взаимное тяготение душ, что нет такой веры, такой чистоты, такой близости между мужчиной и женщиной, которую не могли бы разрушить низменные страсти. Моя теория заключалась в том, что мужчина и женщина — только машины, и что эти машины толкают друг к другу не любовь, о которой мы читаем и грезим, а страсть, и что каждая из этих машин, будь то мужчина или женщина, может быть сломана или разбита, в смысле нравственном, машиной другого пола, если обстоятельства будут благоприятствовать. Вы меня понимаете? Моя теория разрушала семейный очаг, семейное счастье, все нравственные понятия. Она была ужасна. Я изложил ее в медицинских журналах и написал на ее основе книгу. Но мне недоставало доказательств, практических доказательств. И я пустился в эксперименты.
Казалось, он забыл о существовании Филиппа и продолжал:
— Я стал почти преступником, я не думал о человечестве, меня ничего не интересовало за пределами моих научных изысканий. Я сам был машиной, холодной, бесстрастной, совершенно не думавшей о женщинах и тем самым опровергающей свою собственную теорию. Совершенно хладнокровно, не думая о последствиях, я начал доказывать себе свою правоту. Это было ужасно, ибо существование моей теории влекло за собой горе и унижение испытуемых объектов. Когда я теперь думаю об этом, меня охватывает ужас. Я решил произвести опыт над шестью машинами — тремя молодыми людьми и тремя женщинами. Мой план был таков: никто из них не будет знать, какую роль он или она играет, и каждая пара будет постоянно встречаться и сталкиваться — не в обществе, заметьте, ибо, по моей теории, обстоятельства должны благоприятствовать. С помощью вполне надежного и оплаченного агента я нанял мужчин. С помощью другого агента, женщины, нанял женщин. Одна из них была послана в глухое местечко в сотне миль от Бразильского побережья в качестве гувернантки несуществующего американского семейства. Туда же был послан мужчина якобы на предмет изысканий для вымышленного концерна. Вы понимаете?
— Да, начинаю понимать, — ответил Филипп.
— Поселок, куда они попали, состоял всего из дюжины лачуг, — продолжал доктор, вновь начиная шагать по комнате, — там не было никого, кроме них, кто понимал бы хоть слово по-английски. Обстоятельства благоприятствовали. Они постоянно встречались. Они должны были либо подтвердить, либо опровергнуть мою теорию о том, что мужчина и женщина лишь слепые орудия страсти. Я знал, что они останутся там на все три месяца, установленные мной для эксперимента, так как я платил им большое жалованье. Когда девушка не нашла никакого американского семейства, ей сообщили, чтобы она дожидалась его приезда. А молодому человеку, естественно, навязывали различные дела и поручения.
— Понимаю, — сказал Филипп.
— Вторая пара, — продолжал доктор, заставляя себя сесть на стул напротив Филиппа, — была послана таким же способом на заброшенный пост на Крайнем Севере. О названии этого поста я, по некоторым соображениям, умолчу. Третья пара поехала в малярийную местность в Центральной Америке. Вы, вероятно, думаете, что все это очень странно или даже глупо. Но мы в нашей научной работе часто делаем с виду странные и даже бессмысленные вещи… Итак, я взял шестимесячный отпуск и поехал смотреть результаты своего эксперимента.
Прежде всего я отправился в Рио-де-Жанейро и оттуда добрался до того поселка, где жила моя первая пара. Пять недель прошло с тех пор, как я получил последнее письмо от них, до того дня, как я пришел к ним.
И знаете ли вы, куда меня повели, когда я изъявил желание посмотреть на объекты моего опыта? — Он уронил на пол недокуренную папиросу, его голос звучал хрипло. — Как вы думаете, куда меня повели?
— Не знаю, — взволнованно сказал Филипп. — Куда же?
— Меня привели к двум свежим могилам на окраине села. Вскоре я узнал всю историю. Девушка, томясь от безделия, занялась обучением ребят. Она была прямо ангелом. Жалкие, полунагие женщины рассказывали мне все это через переводчика. Дети оплакивали ее, когда она умерла. Мужчины посадили цветы и молодые деревья на ее могиле и на другой могиле тоже. То была дивная любовь, чистейшая, изумительная. И этой любви радовался весь поселок. А поселок был расположен в отвратительном месте на берегу болотистой реки. Летом там безжалостно палило солнце и начиналась какая-то странная эпидемия. Исход болезни был обычно смертелен, множество народа умирало, а мои объекты — мужчина и женщина — трудились, не покладая рук, облегчали больным их страдания, поддерживали в них бодрость. К чему рассказывать дальше, — крикнул вдруг доктор. — Сначала умер он, а через неделю умерла она, и я их убийца.
— Во имя науки было совершено много ошибок, — с трудом промолвил Филипп. — Это была одна из таких ошибок. Ваша теория оказалась неправильной.
— Да, она была неправильной, — сказал доктор несколько тише. — Я спас себя ценой их смерти. Моя теория умерла вместе с ними, и я помчался в Центральную Америку, — его голос понизился почти до шепота. — Ничего не случилось, я нашел ее, к счастью. Я полюбил ее, и моя теория была опровергнута дважды, будь она проклята тысячу раз. Она — моя жена, и я — счастливейший человек из смертных, если бы не эти воспоминания, преследующие меня. Прежде чем жениться на ней, я рассказал ей все, и мы вместе пытались загладить мое преступление.
