Читаем без скачивания Дорога на Стрельну - Даниил Аль

Окидывая взглядом посветлевшую комнату, Капитонов вдруг заметил на буфете знакомый серый мешок с красной вышивкой. Он взял его в руки и прочитал: «Валя К. 4-а. 1936 год».

— Мама, откуда здесь этот мешок?

— То есть как откуда? — удивилась мать. — Я думала, ты знаешь… Приходил тут с месяц назад один человек, принёс этот мешок, полный отрубей. Сказал, что это от тебя. Мы обрадовались! Время ещё было такое тяжёлое… Очень нам пригодились тогда эти отруби.

— А больше он ничего не говорил? О себе, о дочке?

— О дочке? Нет, не говорил. Я поняла, что он одинокий… Насчёт мешка этого был разговор. Мы хотели пересыпать отруби и отдать ему мешок. А он говорит — не надо. Пусть, мол, останется вашему сыну на память.

Капитонов взял в руки мешок, расправил его и молча смотрел на красные ровные буквы вышивки…

— Сказал, что ещё к нам придёт, если чем-нибудь разживётся, — добавила сестра. — Но больше не приходил.

— Как его зовут-то? Что за человек? — спросила мать. — Мы тогда не спросили…

— И я не спросил, — ответил Капитонов. — Какой-то человек… Ленинградец… Встретились однажды на улице…

«ТУЧИ-ТУЧИ»

В мае сорок второго дивизию нашу отвели на отдых и переформирование в тыл, километра на три, на четыре от передовой. Штаб расположился в здании управления мясокомбината, в то время не работавшего.

Нас, группу операторов — технических исполнителей штабной работы, — разместили всех вместе в большой комнате на втором этаже. Начальники отделов и служб заняли каждый по кабинету внизу.

В комнате, где мы работали и жили, оказалась одна молодёжь. Самому старшему, лейтенанту Привалову, недавно исполнилось двадцать четыре. Самому младшему, то есть мне, — девятнадцать.

То, что нас поселили отдельно от наших начальников, никого не опечалило. Люди подобрались жизнерадостные, весёлые. Молодёжь — она всегда молодёжь. И на войне тоже. Так и тянуло каждого и пошутить, и посмеяться… Но не тут-то было!

Рядом с нами, в небольшой комнате, в самом конце коридора, разместился заместитель начальника оперативного отдела штаба майор Вахмитоненко.

Можно было подумать, что его нарочно тут поселили, чтобы он надзирал за нашей дисциплиной. Если такая задача была поставлена, никто лучше майора Вахмитоненко не подошёл бы для её исполнения. Но скорее всего он действовал по собственной инициативе — по велению сердца, как говорится.

Вахмитоненко производил впечатление человека, чем-то раз и навсегда обиженного. Его карие глаза смотрели на всех, даже на вышестоящих, с укором. Лет майору было около сорока, но из-за своей неулыбчивости казался он значительно старше.

В комнате, ставшей его кабинетом, стояли койка, письменный стол и кресло. Чтобы лучше слышать, что делается у нас, Вахмитоненко переставил мебель. Койка, находившаяся у стены, смежной с нами, переехала к окну, а письменный стол с креслом занял её место. В смежной стене была двустворчатая дверь. Она была закрыта, но слышимость через неё была идеальной.

Не знаю, что делал Вахмитоненко, просиживая часами за своим письменным столом. Возможно, читал или составлял какие-нибудь бумаги. Но одно он делал безусловно и постоянно — слушал. Разумеется, приглушённые разговоры доносились к нему лишь в виде неразборчивого общего звучания голосов. Но разговоры его и не интересовали. Подобно «слухачу» службы ВНОС[1], он ловил один, совершенно конкретный звук. Разница была та, что «слухач» ловил тонкий, еле слышный поначалу звук далёкого самолёта, а Вахмитоненко с таким же упорством и так же бдительно ловил звуки смеха. Стоило ему только услышать смех… Впрочем, во избежание каких-либо неправильных толкований, сделаем небольшое отступление.

Прежде всего, надо знать, что мы очень много работали. Как сказали бы теперь — «вкалывали». Штабное хозяйство дивизии — сложная штука. Как-никак тысяч восемь людей надо обуть, одеть, накормить, вооружить, умело повести в бой, уберечь от излишних потерь, вынести, вывезти и вылечить раненых… Соответственно объёму работы и режим дня у нас был не лёгкий. В семь утра подъем, с восьми до тринадцати — работа, потом получасовой перерыв. Можно было чайку попить, по территории мясокомбината прогуляться. Потом работали мы ещё один «упряг» до семнадцати часов. Тут обед и свободное время до девятнадцати. Ну, а потом — до двадцати четырех сидеть обязательно, а дальше кому как дела позволяют. Словом, мы вовсе не были бездельниками, какими нас считал Вахмитоненко.

Само собой, чтобы не одуреть от однообразной писанины и расчётов, мы иногда по ходу дела отдыхали… Бывало, кто-нибудь шутку отпустит, или весёлый анекдот расскажет, или из довоенной жизни забавный случай вспомнит. Нам, молодым, много ли надо? Чуть что смешное попадётся — все дружно и расхохочутся. Тут ещё и реплики разные сыплются — добавляют смеху.

Надо признать, что ничего плохого я в этом не вижу и сейчас. Слово «разрядка» употреблялось тогда куда реже, чем сегодня, но понятие это существовало. Необходимость разрядки и некоторого отдыха понимали у нас, кажется, все, кроме Вахмитоненко. Стоило в нашей комнате кому-либо засмеяться, как он тут же врывался к нам. Мы вскакивали, становились по стойке «смирно», а он принимался нас песочить.

«Как вы можете? — начинал он обычно свою тираду. — Война идёт! Блокада продолжается! На передовой люди гибнут! А вы сидите тут в тылу да ещё и веселитесь!!»

Во время таких нравоучений он весь краснел от гнева, руки его непрерывно двигались. То он дёргал себя за ремень, то расстёгивал и вновь застёгивал пуговицу на вороте гимнастёрки, то прочёсывал растопыренной пятернёй свои довольно уже редкие волосы. Понемногу его крик становился тише, зато в голосе появлялись металлические нотки. Угрозы он произносил уже ровным голосом, полагая, что так они прозвучат более грозно. Были в его арсенале, собственно, две угрозы: одна — донести о нашем «лёгком» поведении начальнику штаба, другая — разогнать нас и отправить всех на передовую. На наше воображение действовала только первая. Кому же приятно, если на него жалуются. Кроме того, начальник штаба полковник Иванов пользовался у нас большим уважением. Это был не только отлично знающий своё дело командир, но и спокойный, справедливый человек. Вторая угроза нас совершенно не пугала. Во-первых, буквально всех нас взяли сюда, в штаб, из частей дивизии. Каждый уже немало пробыл на передовой. Никто перед возвращением туда не испытывал страха. Кроме того, каждый понимал, что за смех или подобный «дисциплинарный» проступок его из штаба не отчислят.

Дело было не в этих угрозах. Нас обижало отношение Вахмитоненко к нам как к каким-то тыловикам, окопавшимся в безопасном далеке от фронта. Послушать его — можно было подумать, что мы находимся не в блокаде, а на Большой земле, что вокруг нас не рвутся вражеские снаряды, что территория, занятая противником, не видна непосредственно из нашего окна.

Пытались мы ему что-то доказывать.

Как-то раз младший лейтенант Михеев сказал: «Я, товарищ майор, в госпитале лежал по ранению — там и то весело было. Артисты приходили, шуточные рассказы читали, смешные сценки разыгрывали… У одного раненого от смеха даже швы на животе разошлись. Так и после этого смеяться не запрещали». — «И напрасно! — обрадовался Вахмитоненко. — Вот что значит смеяться не вовремя!»

Был среди нас лейтенант Зотов — образованный паренёк. До войны он учился в университете на филфаке. Так он Вахмитоненко Ильфа и Петрова напомнил, которых один строгий гражданин тоже попрекал: какой, мол, может быть смех в реконструктивный период?!

Вахмитоненко, однако, сравнением с тем строгим гражданином нисколько не смутился.

«Во-первых, — сказал он, — одно дело — реконструктивный период, а другое дело — война. А во-вторых… — Тут он нехорошо сказал, жестоко: — У вас, лейтенант Зотов, в декабре мать умерла, а в мае вы уже Ильфа с Петровым вспоминаете!..»

Постепенно Вахмитоненко нас одолел. Мы старались в комнате громко не разговаривать и не смеяться. Отдыхали иногда во время работы, чтобы мозги проветрить, но тихо. Кто на табуретку, сбоку от себя, карманные шахматы положит и перекинется парой «блицев» с соседом, кто, если работа позволяет, книжку под столом почитает, кто письмишко домой настрочит.

В свободные часы бродили мы и кучками, и врозь по территории мясокомбината, по пустынному Московскому шоссе. Больше в сторону Средней Рогатки. В сторону передовой, к Пулкову, ходили реже. Часто уж больно падали там снаряды и мины — не отдохнёшь как следует.

У меня было своё любимое место для прогулок. Сразу за мясокомбинатом, справа от шоссе, находился посёлок — одноэтажные деревянные домики предвоенной постройки. До сентября сорок первого в них жили рабочие и служащие мясокомбината. Теперь здесь было пусто. Жители эвакуировались. Для размещения воинских частей, отведённых на отдых с передовой, хлипкие дощатые домики не годились.