Таменат пожал плечами, с трудом скрывая раздражение. Его подопечная смотрела на него с легкой, все так же многозначительной улыбкой. Похоже было, что в ближайшее время выражение ее лица не изменится.
Ему вдруг пришло в голову, что он — старый дед. Увы, по-настоящему старый. У него даже мысли не промелькнуло, что Ридарета… Да, он вроде бы знал, что она невероятно красива, но знал… как бы это сказать… только теоретически. Даже, пожалуй, математически. К другим красивым женщинам она относилась как восемь и две трети к шести.
В какую формулу он должен был себя подставить, как упростить и преобразовать свою дедовскую сущность, чтобы в правой части уравнения получить результат в виде шестидесятилетнего молокососа? (Ибо в то, что можно быть молокососом даже сорокалетним, Таменат уже не слишком верил; столь молодые люди вроде бы еще растут?)
— Иду спать, — заявил он, поднимаясь с табурета; сиденье облегченно скрипнуло. — Завтра или послезавтра отправляемся в Громб. Вот и конец твоим хлопотам, Оген, и конец нашим столкновениям со здешним трибуналом. Ты тоже идешь? — строго спросил он приятеля, останавливаясь в дверях. — Ну тогда… пошли вместе, охотно выпью с тобой бокальчик вина перед сном.
«Бокальчик» означал солидную пьянку; Оген, если уж начал пить, просто так остановиться уже не мог. Ясно было, что ранним утром, как обычно, он не вскочит. Таменат умел мстить…
Ридарета осталась одна.
Сперва она просто сидела, улыбаясь скверному матовому зеркальцу и мягко поглаживая его ногтем. Потом сняла повязку и всмотрелась в свое изуродованное старой раной лицо, с явным удовольствием водя пальцем по шрамам, окружавшим пустую глазницу. Наконец она взяла длинную шпильку для волос и, медленно приблизив медное острие к уцелевшему глазу, коснулась его, сперва прикусив губу, а потом оскалив зубы. Сердце ее билось все сильнее и быстрее.
Она убрала руку, но шпильку не положила. Встав, она подошла к двери и выглянула за порог, прислушиваясь. Из глубины дома доносились неясные голоса пьющих вино мужчин. Удостоверившись, что они по-настоящему заняты, она осторожно закрыла дверь и вернулась на свой стул.
И снова какое-то время она сидела неподвижно, но сердце ее билось столь отчаянно, что это было заметно даже через рубашку. Потом приподняла ее край и зажатой в другой руке шпилькой проткнула кожу на животе; вздрогнула, вонзая шпильку глубже и наклоняясь. Искаженное судорогой лицо, изуродованное открытой мертвой глазницей, выглядело отталкивающе. Но вскоре гримаса боли начала уступать место неясной улыбке. Она воткнула шпильку до конца, после чего медленно выпрямилась, словно желая сильнее покалечить внутренности торчащим в теле острием. Вытащив шпильку до половины, она снова ее вонзила, еще раз медленно наклонившись. Плечи ее слегка вздрагивали. Наконец она постепенно вытащила шпильку. На снова опущенной рубашке расползлось красное пятнышко — сперва маленькое, потом все больше. Сидевшая на стуле женщина жадно разглядывала в зеркале свое лицо. Поднеся шпильку ко рту, она облизала ее и положила на стол, после чего снова прикрыла повязкой выбитый глаз.
Она вышла из дома еще до рассвета.
7
В обустроенном людьми и на людской манер мире кот имел все, что мог пожелать, ничего, собственно, не делая.
Ученые мудрецы-посланники, в течение столетий постигавшие правящие Шернью и Шерером законы, не в состоянии были дать ответ на вопрос, почему из всех существующих на свете видов именно люди, коты и стервятники были наделены разумом. Казалось бы, человек со своими ловкими руками являлся особенным существом, специально подготовленным к тому, чтобы получить разум, — но в самом ли деле было так? Кто, собственно, мог однозначно решить, умение ли создавать разнообразные предметы Шернь полагала необходимым? А если даже и так, то вовсе не обязательно это должно было свидетельствовать о привилегированном положении людей в Шерере. Среди рассуждений философов Шерни имелись и такие мнения, что первый разумный создавался, по существу, как прислуга для двух других. Ему полагалось преобразовывать мир в соответствии со своими возможностями, а возможности эти в конечном счете дала ему Шернь. Так что перемены в мире наверняка лишь неким эхом отражали перемены, происходящие в самой Шерни. И потому котам и стервятникам не приходилось заниматься ничем иным, кроме как наполнять этот построенный людьми мир содержанием — неизвестно каким, но наверняка требовавшимся висящей над миром силе. Стервятники, оторванные от всех приземленных дел, все свое существование посвятили непостижимой философии, во имя которой в конце концов вновь слились с животворящей мощью Полос, вернувшись в их сущность. Коты существовали сами по себе, вообще никак не влияя на мир людей, который почти не замечал факта наличия второго разумного вида и, вероятно, точно так же не заметил бы его исчезновения. Четверолапые разумные считались самое большее диковинкой, а в некоторых частях Шерера чуть ли не легендой.
В Роллайне, самом большом городе Шерера, коты легендой не были. Здесь они встречались часто, хотя в основном в предместьях, где жили. Огромные и вместе с тем тесные кварталы в кольце городских стен коты презирали и появлялись там самое большее затем, чтобы решить какие-то свои дела. Какие? А кто знал, какие бывают дела у кота? И кого это волновало? Им поручали разную мелкую работу: коты были незаменимы для быстрой передачи известий, могли охранять товары на прилавках, и, пожалуй, не было такого кровельщика, который не хотел бы нанять для обследования швов крыши кота-помощника. Им почти никогда не платили живыми деньгами. Кот был не способен лгать или сочинять, так же как летать, поэтому когда он появлялся в лавке, желая приобрести какой-нибудь товар — чаще всего еду — то от него принимали заверения, что такой-то человек вскоре оплатит совершенную покупку. Этого вполне хватало. Слово кота считалось доказательством даже в суде, так что неуплата обременяла лишь исключительно кошачьего должника.
Коты никогда ничего не забывали. Они никогда не отказывались от однажды предложенной дружбы. И никогда не переставали ненавидеть, если кого-то или что-то возненавидели.
Они жили с людьми, в человеческом мире, безразличные ко всему и почти неузнаваемые. Мало кто мог с первого взгляда отличить одного кота от другого, если речь не шла о какой-то действительно особенной масти. Для прохожего с улиц Роллайны все серые в полоску звери были одинаковыми, так же, впрочем, как и бурые. Привлечь внимание мог самое большее какой-нибудь гадб, громбелардский кот-гигант, который был намного крупнее распространенных в Армекте и Дартане тирсов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
