стал спорить.
— Пустяки, — сказал он. — Даже крови не было.
— Немного вышло.
— Твоя мать научила меня, помнишь, послюнить палец и потереть ранку, — вспомнил Джаба.
— И чтобы слюна была из-под языка…
— Да, из-под языка… Там, наверно, слюна чище. А ты помнишь горшки на этих столбах? — Джаба показал на решетку, которой был огорожен двор; железные прутья решетки перемежались с редкими круглыми каменными столбами; Гурам посмотрел в ту сторону. — Б горшках росли цветы.
— Помню, конечно!
— Однажды пришел человек, уселся вон там, на другой стороне улицы, и стал рисовать эти горшки. Мы побежали туда и примостились рядом. Мы тогда были совсем маленькие, помнишь? А художник заговорил с нами, спросил, как наше имя, фамилия, потом вырвал из альбома два листка, дал их нам и обещал подарить цветные карандаши тому, кто лучше нарисует эти столбы. Помнишь? Мы, наверно, мешали, и он хотел занять нас, чтобы сидели тихо.
— Не помню. Наверно, ты был не со мной, — сказал Гурам.
— Нет, с тобой.
— Не помню. Да я, наверно, в то время уже и не жил здесь!
— Ну, что ты, когда вы переехали, мы с тобой были уже в восьмом классе… Получилось ли у нас что-нибудь и подарил ли художник нам карандаши, я и сам запамятовал. Но что со мной был ты, это я помню очень хорошо.
— Сказочная у тебя память, — Гурам почему-то чувствовал раздражение. — Тебе порой что-то приснится, а ты после думаешь, что это было наяву.
— Возможно, — сказал Джаба. — Но гораздо хуже увидеть что-нибудь наяву, а потом думать, что это приснилось.
Гурам махнул рукой с безнадежным видом, подразумевая, что острота у Джабы получилась тупая.
Несколько времени они шагали молча. Потом Гурам сказал:
— Пойдем к нам, помоешься у нас в ванной. Дома сейчас никого не будет.
— Я не собираюсь купаться.
— Так ты не в баню? А что это за сверток у тебя?
— Это костюм, о котором я тебе рассказывал. Я отнес его третьего дня, но не застал старика костюмера, узнал, что он болен. И хотел оставить кому-нибудь в театре, но никто не согласился. Вот сейчас несу снова сдавать.
Гурам остановился.
— Да, кстати, ты собирался мне рассказать об этом маскараде… Что-то с тобой случилось там интересное — какая-то незнакомая девушка… Так ты мне говорил… Что же было?
— Да ничего… Ничего особенного.
— Как ничего? — Гурам резко повернулся к Джабе и в знак то ли изумления, то ли обиды всплеснул руками. — Что ж, я должен упрашивать тебя, заклинать нашей дружбой — ради бога, расскажи, что с тобой было, меня это так интересует, я сгораю от любопытства и так далее?
— Нет, зачем же упрашивать? Если хочешь, расскажу.
«Рассказать? А ведь та девушка, наверно, никому не рассказала… И, будь она здесь, наверно, попросила бы ничего не говорить Гураму… Рассказать?»
Джаба рассказал все от начала до конца.
— Больше я ее не встречал, — заключил он.
Гурам молча шагал, глядя в землю перед собой, — казалось, он все еще слушает.
— Невероятно! — вынес он наконец свой приговор и взглянул на приятеля.
— Почему невероятно? Что ты хочешь этим сказать? Все так и было, как я…
— Сказка, фантазия… Если хочешь — приму как сказку, а нет, так… — Он покачал головой, всем своим видом говоря: «Не верю».
— Как угодно. — У Джабы рвались с языка резкие слова, но в последнюю минуту он заменил их другими: — Мне безразлично.
— Верю, что все случилось в точности так, как ты говоришь. Но заключения твои фантастичны. Девушка заплакала оттого, что она некрасива, — нет, этому невозможно поверить.
— Она не каждый вечер плачет по этой причине. Случай был особый.
— Видишь ли… Скажи самой некрасивой, попросту уродливой женщине, что она ангел, что ты впервые в жизни видишь такую красоту, — она ни на мгновение не усомнится в твоих словах… Они все кокетки, все считают себя красавицами.
— Отчего же эта девушка заплакала?
— Почем я знаю? Но такие потоки слез, какие ты мне описал, зря не проливаются.
— Эта девушка так смело заговорила со мной… И почти что объяснилась мне в любви… Так как была уверена, что я никогда не узнаю, кто она. Но я сдернул с нее маску, и бедняжка пришла в ужас от мысли, что она, такая некрасивая, осмелилась заговорить о любви…
— Любая красивая девушка тоже пришла бы в ужас.
— Красивая девушка вообще не заговорила бы со мной, и я не мог бы тебе ничего рассказать. А моя незнакомка, должно быть, готова была провалиться сквозь землю от стыда. Она ждала, что я буду насмехаться над нею, раззвоню об этом происшествии по всему городу.
— Похожа она была на влюбленную? Или тебе показалось?
— Не знаю… Но чувствую, что сейчас она меня ненавидит.
— Нет, тут что-то совсем другое. Только не могу понять, что, собственно, произошло. Пока ты рассказывал, я все ждал: вот сейчас девушка снимет маску, и ты удивишься: «Так это ты, Лия?», или «Это ты, Мзия?», или «Этери», или еще кто-нибудь. Но вышло по-другому. Если ты от меня ничего не скрыл, то, значит, сам в тот вечер не заметил чего-то важного, в чем и было все дело. Некрасивое лицо тут ни при чем. Девушки из-за этого не плачут… Ты дальше пешком?
— Да, пойду потихоньку. — Джаба показал в сторону спуска Элбакидзе.
— А мне надо разыскать тут один адрес… Поручили в Москве передать письмо — до сих пор не собрался Ну, я пошел. Звони.
Джаба зашагал вдоль высокого деревянного забора, поставленного здесь недавно. Вдоль забора, вплотную к нему, были проложены мостки. За забором была шахта — здесь строили станцию метро. Время от времени грохот ссыпаемых в огромный бункер влажных скалистых обломков, извлеченных из глубины земли, оглушал окрестность.
Вдруг он услышал, что Гурам зовет его, и обернулся. Гурам торопливо шел за ним вдогонку, знаками показывая, чтобы Джаба остановился и подождал его. Видно, ему очень не терпелось сообщить приятелю только что пришедшую на ум мысль. Он заговорил еще издалека:
— Знаешь, что я думаю? Ты хорошо рассмотрел лицо этой девушки?
— Конечно. Иначе откуда я знал бы, что она некрасива?
— Она ведь плакала. А от этого иной раз и красавица покажется уродом. Кроме того, вы были в темном парадном.
— Ну и что? — Джаба почему-то пришел в волнение.
— Девушка тебя знает.
— Это она мне сама сказала.
— И когда ты сдернул с нее маску, она испугалась, решив, что и ты ее узнал.
— Что я ее узнал?
