Читаем без скачивания Король Матиуш на необитаемом острове - Януш Корчак

Заключённые очень удивились, увидев его. А один не выдержал и спросил:

– Сколько же человек отправил ты на тот свет, коли тебя сюда упекли?

Матиуш открыл было рот, но другой заключённый закричал:

– Не отвечай, малыш, за каждое слово удар плетью!

– А ты не в своё дело не лезь! Авось не околеет от нескольких ударов!

Слово за слово – вспыхнула ссора, и они кинулись друг на друга с кулаками. А надзиратель стоит и записывает, кто сколько слов сказал. Но точно сосчитать невозможно, и он каждому прибавил по нескольку слов. И Матиуша записал, хотя он молчал как рыба.

Тащит Матиуш корзину, и – странно! – ему совсем не тяжело. Оказывается, заключённые вместо угля кладут в его корзинку куски лёгкого торфа и сверху присыпают угольной пылью. А то и вовсе отберут корзину и сами волокут наверх. Вечером один заключённый сунул ему в руку маленький чёрный предмет и прошептал:

– Спрячь получше, чтобы не нашли.

– Что это? – тоже шёпотом спросил Матиуш.

– Сахар, – таинственно сказал арестант.

Сахар был чёрный, как уголь. Матиуш не стал его есть и спрятал на память.

Вечером, когда Матиуш стоял возле канцелярии, ожидая порки, проходивший мимо заключённый незаметно протянул ему засохшую веточку. Долго разглядывал её Матиуш, пока догадался, что это клевер. Узники жалели Матиуша и отдавали ему всё, что у них было самого дорогого.

Из канцелярии доносились крики избиваемых.

Наконец подошла очередь Матиуша.

– Иди сюда, сукин сын! – грозно заорал надзиратель и, схватив одной рукой Матиуша за шиворот, приподнял его над землёй, а в другой сжимал ремённую плётку. Но, захлопнув дверь, тихо сказал: – Когда я скажу «кричи», ты ори во всю глотку: «Ой, больно!» Понял? Я бить тебя не буду. Только смотри не выдавай меня. Ну, живо снимай куртку! А теперь кричи!

– Ой, больно! – заорал Матиуш.

А надзиратель – хлоп плетью по скамье.

– Как тебя зовут, бедняга? – и опять хлоп по скамье.

– Ой, больно! – кричит Матиуш. – Меня зовут Матиушем! Ой, больно, больно!..

Надзиратель стукнет плетью по лавке, окунёт кисть в красную краску и мазнёт Матиуша по спине.

– Хватит, больше не кричи, будто у тебя сил нет. А потом притворись, что потерял сознание. Тебе повезло – начальника тюрьмы сегодня нет, а то бы этот номер не прошёл. Ну, теперь молчок, закрой глаза.

Он взял Матиуша на руки и отнёс в камеру-одиночку. А на ночь приставил к нему вместо сиделки заключённого.

– А здесь кто? – спросил во время вечернего обхода начальник тюрьмы.

– Тот маленький заключённый.

– Почему он не один?

– Сознание потерял, когда я его бил.

– А ну покажи.

Приподняли куртку и при тусклом свете фонаря увидели исполосованную спину.

– Ничего, привыкнет. Кандалы можешь с него снять, никуда он не денется! – Начальник тюрьмы зловеще засмеялся и вышел.

– Эй, малый, не притворяйся! Я знаю, тебе не больно, – сказал Матиушу сосед по камере.

– Ой, больно! – застонал Матиуш. Он боялся подвоха.

– Не дури, я ведь знаю, что тебе спину размалевали красной краской. Надзиратель велел тебе молчать, чтобы начальник тюрьмы не пронюхал. Если делать всё, что они велят, тут и года не протянешь. Вот мы разные хитрости и изобретаем. Для слабосильных и больных у нас корзины полегче, а вместо плетей – красная краска. Но мы по голосу узнаём, кто от боли кричит, а кто – для вида. Поживёшь тут – тоже много чего узнаешь. А за что тебя посадили в тюрьму?

– За страшное преступление. Я хотел дать детям свободу, и из-за этого погибло много народу.

– Сколько? Трое, четверо?

– Больше тысячи.

– Да, сынок, в жизни так часто бывает. Человек хочет одно, а выходит другое. И я когда-то был маленьким мальчиком, ходил в школу, с товарищами играл, а по вечерам отец, возвращаясь с работы, приносил мне конфеты. В оковах не рождается никто. В цепи человек человека заковывает.

И зазвенел цепью, словно в подтверждение своих слов.

«Как странно он это сказал. И Печальный король говорил что-то похожее», – подумал Матиуш, засыпая.

Матиуш – мальчик очень любознательный. «Не беда, что плохо, зато узнаю и увижу что-то новое», – утешал он себя в любой передряге. И хотя тюрьма была страшная, неделя пролетела незаметно. Надзиратель по-прежнему орал на него «Сукин сын!», размахивал плетью, но ни разу не ударил. Ходить без кандалов одно наслаждение, и Матиушу даже немного стыдно, что для него сделали исключение. И арестанты уже не кажутся ему такими свирепыми. Выругается кто-нибудь, его тут же пристыдят: «Заткнись, чего при ребёнке ругаешься, как извозчик!» Они лепили для Матиуша из хлебного мякиша разные игрушки.

А делается это так. Хлеб хорошенько разжёвывается, чтобы не было комочков, а потом лепи что угодно. Чаще всего заключённые лепили цветы. А Матиуш взамен отдавал им по воскресеньям папиросы. И всё тайком, без единого слова, но Матиуш чувствовал: они его полюбили.

«Бедняги, – думал Матиуш, – живут хуже дикарей».

И дерутся как-то странно: сцепятся, разобьют друг другу физиономию в кровь, но всё это беззлобно: словно от тоски и безделья.

– От судьбы никуда не денешься, – однажды услышал Матиуш и, лёжа на нарах, долго думал, что такое судьба.

Через неделю Матиуша перевели в камеру с печкой. Её, правда, никогда не топили, но всё-таки, когда в углу печка, есть надежда: а вдруг затопят? Некоторые заключённые каждый день воровали по уголёчку, а когда наберётся горстка – иногда на это уходило месяца два, – растапливали печь. Спички выдавали по воскресеньям: семь спичек и десять папирос.

В воскресенье разрешалось двадцать минут разговаривать. Чаще всего разговор вертелся вокруг заветной кружки кофе.

– Говорят, в этом году по три куска сахара дадут.

– Я это уже десять лет слышу. Может, нам и положено по три куска, да они, черти, сами его лопают.

– Ты чего чертыхаешься в воскресенье?

– Забыл.

– То-то, чёрт тебя побери.

И всё в таком роде.

Между тем начальник тюрьмы уехал на неделю по делам в столицу. И хотя как будто ничего не изменилось, все с облегчением вздохнули.

– Начальник уехал! Начальник уехал! – радостно перешёптывались заключённые.

Ну и что с того? По-прежнему от зари до зари таскают, бедняги, корзины с углём, по-прежнему звенят цепи, по-прежнему щёлкает плеть и нельзя словом перемолвиться. И в канцелярию по-прежнему вызывают для порки. И всё-таки, несмотря ни на что, дышится легче. Матиуш тоже приободрился.

А под вечер на него ни с того ни с сего налетел надзиратель:

– Ишь вообразил, будто он лучше других? Думаешь, раз ты ребёнок, тебя по головке будут гладить? Заруби себе на носу: здесь нет детей, здесь только преступники. Сняли с чертёнка кандалы, так он возомнил о себе невесть что! Марш в канцелярию!

Снова Матиуш вопил: «Ой, больно! Больше не буду! Больно! Больно!» Снова плеть с треском обрушивалась на скамейку. Снова надзиратель велел Матиушу притвориться, будто он без сознания, и, взяв его на руки, понёс, но не в камеру, а к себе домой.

– Скажи-ка, пацан, только не бреши, – это правда, что ты король?

– Правда.

– Мне безразлично, кто ты. Только на моего покойного сыночка ты больно похож. Одна была у меня радость в жизни и той лишился. А потом вот до чего докатился… Так вот послушай, что я тебе скажу: удирай отсюда, покуда не поздно… – и по привычке щёлкнул плетью. – Имей в виду, через год здесь все заболевают чахоткой, а через два – протягивают ноги. Редко кто лет пять проживёт. И только шестеро выдержали десять лет. Но это мужики крепкие, как дубы, не чета тебе, цыплёнку. Как отец родной, советую: удирай. А вырвешься на свободу, помяни меня добрым словом.

Сказав это, он вынул из сундучка одежду покойного сына и, пока Матиуш переодевался, три раза поцеловал его.

– Глазёнки у тебя точь-в-точь как у моего сыночка и мордашка такая же смазливая… – И он расплакался.

Матиуш растерялся: не знает, что сделать, что сказать. И к нежданной радости примешалась щемящая грусть: только привык немного, как опять надо уходить, опять скитаться одному по белу свету.

– Пошёл вон! – оттолкнув его, закричал вдруг надзиратель – и хлоп плетью по скамейке.

Но убежать из камеры куда легче, чем из крепости, окружённой высокой стеной, рвом и тройной цепью часовых. Целую неделю прятал его надзиратель в сарайчике за досками возле заброшенного плаца для учений. И ещё четыре дня просидел Матиуш в сторожевой башне. Как назло, светила луна, и о побеге не могло быть речи.

Как всё устроилось, рассказал ему потом надзиратель.

А дело было так. Надзиратель написал рапорт, будто Матиуш умер во время экзекуции, то есть от побоев.

– А зачем было бить так щенка? – скорчил недовольную гримасу тюремный фельдшер. – Вот вмешается суд, тогда что?