Читаем без скачивания Двери паранойи - Андрей Дашков

Через дыру в затылке вливалась струя темной воды забвения, зачерпнутой из Леты. В ней тонул мозг, захлебывались мысли и, по мере погружения, гасли воспоминания. Сначала о том, что случилось, потом и о самом себе…

Комната превратилась в розовое облако, которое уплывало вдаль, а вместе с нею – моя украденная тень, похищенная колыбель моего младенчества. Шумели джунгли, поглотившие города; истек за горизонт горячий пурпур солнца; восходил пепельный призрак луны, клейменный огромным «анхом»; гудела кожа барабанов. И кто-то кричал во тьме, повторяя слово власти…

Пуповина, связывавшая меня с прошлым существованием, была безжалостно перерезана.

Наступала трансцендентная юность.

24

Я лежал в темноте и слушал шум реки – вкрадчивый и ужасающий, как само время. И был голый и безжизненный берег вечности, омытый текучими водами тщеты. Открыв глаза, я увидел черный южный свод, испещренный звездами.

Созвездия изменили свои очертания. На эти изменения я отвел примерно пятьдесят тысяч лет. Или сто тысяч – какая разница? Перекошенный Орион висел над темным краем Земли. Ковш Большой Медведицы стал похож на кофеварку. У Веги появился любовник…

Звезды не отражались в невидимой реке. А в небе их перечеркивала размытая полоса. Вскоре я понял, что это была луна, летевшая с бешеной скоростью. Луна, которую ничто не освещало. И куда же тогда подевалось Солнце? Небесный свод не вращался. Наступила летаргия – период остановленных сфер.

Я посмотрел в сторону, противоположную той, откуда доносился шум реки. И увидел террасы, посеребренные зведным светом и уходящие в бесконечность, – лишь подножие немыслимых дворцов, расположенных где-то на верхних планетах. На террасах лежали тени, однако не было заметно тех, кто их отбрасывал. Через мгновение после того как я осознал это, тени начали двигаться. У них были человеческие тела и нечеловеческие головы…

Театр теней. Театр единственного зрителя, думал я, но ошибался. Миллионы побывали здесь до меня; миллионы находились сейчас рядом – неощутимые и некоммуникабельные; миллиарды стояли в очереди, обманутые инстинктом самосохранения…

Тень Собакоголового встретилась с тенью Птицеголового. Они наложились друг на друга, но не слились. Возможно, хозяева теней разговаривали, а я «подслушивал» их разговор. Он отзывался во мне тупой болью, не имевшей физической причины. Ощущение боли было психической вибрацией, переходящей в звуки работающей бензопилы или зубодробительную пьеску бормашины.

Потом к хозяевам теней присоединился силуэт Свиноголового. Его отогнали прочь, и он ждал в отдалении – терпеливый, как смерть. На меня упала тень Собакоголового, и в мозгу зазвучали душераздирающие песни об «измененном» существе, об андрогине, о мумиях, тысячелетиями хранящих внутри себя мужское семя, о зачатии и скитаниях Вечного Жида…

Под это высокомерное ангельское нытье я медленно растворялся, пока от меня не остались только глазные яблоки, нервные жгуты, мозг и зловонный клубок на песке – мертвое, изъеденное червями сердце. Вдобавок оно было опутано чем-то, похожим на волосы. Смуглые руки с синеватыми ногтями протянулись из темноты и принялись расплетать узлы…

Но все это было не более чем сонной прелюдией к настоящему кошмару.

В зрачки снова хлынул розовый свет. Черный алтарь улыбался вырванными челюстями. Я находился в подземелье «Маканды». Кто-то взял меня сзади за плечи и развернул к себе лицом.

Передо мной стоял латинос, одетый в кожу и пахнувший как десять тысяч бродячих собак. Его длинные сальные волосы были заплетены в косу. Я увидел свои отражения в расширенных зрачках. Он ударил меня двумя пальцами в лоб, и я сразу же забыл свое имя. «Беретта» вывалился из моей руки.

Ловким движением латинос набросил мне на шею петлю – оказалось, галстук, тонкий, скользкий и холодный, как раздавленная грузовиком гадюка. Потом быстро затянул узел (проклятие, с этой удавкой я чувствовал себя так, словно мне перерезали горло, а лезвие оставили в ране) и пропал из поля зрения.

Не знаю, чем занимался латинос за моей спиной. Последующие несколько минут начисто выскоблены из памяти. Он установил полный контроль над моими телом и душой. Я не мог пошевелиться без его приказа, не мог даже скосить глаза и посмотреть в сторону. Теперь я думаю, что латинос обыскал меня и забрал оба египетских ключа.

В следующий раз я увидел его возле алтаря. Он взял в руки статуэтку мужчины с черной собачьей головой, провел своим пальцем вдоль позвоночника фигурки – и та ожила.

Собакоголовый пробежал по изъеденной жуком-древоточцем крышке, лавируя между тошнотворными реликвиями, затем спрыгнул на пол, и я услышал дробный стук маленьких ножек…

Кроме всего прочего, на алтаре обнаружилась телефонная трубка. Не хватало шнура и самого аппарата. Зато на той части трубки, которую подносят к уху, были ясно видны посиневшие человеческие губы. Латинос что-то буркнул в нее, вывел покорную скотину Макса в коридор, поставил лицом к стене и запечатал «анхом» дверь. Для меня он перестал существовать на долгое время.

Часть третья

Plastic fantastic lover

25

С этого момента начинается самая непривлекательная часть моей жизни. Несколько месяцев я был рабом, нет, хуже, чем рабом, – я был домашним животным, предметом обстановки, тупым инструментом, теплокровной куклой, почти искусственным членом с интеллектом обдолбившейся гориллы – и это еще сравнение, обидное для гориллы.

Мною руководили, мною помыкали, меня трахала грязная баба, достаточно богатая, чтобы купить себе живую игрушку. Об меня вытирали ноги вчерашние враги. Мое сознание стало крохотным зверьком, который забился в глубокую нору, вырытую в опустевшем мозге. Я был лишен эмоций, избавлен от чувств и потребностей (за исключением самых простых, продиктованных голодом, холодом, кишечником и мочевым пузырем); все мои ощущения сводились к нейтральным или вызывающим боль. Других осталось очень мало, несмотря на то, что садомазохизм пришлось изучить на практике и по обширной программе…

Из своей бездонной норки я бесстрастно наблюдал за происходящим – я, не испытывавший сожалений, неспособный к сопротивлению, забывший об ином существовании и не желавший никаких перемен.

Моя память о том времени – это видеокассета, на которую записывалось все, что снимала скрытая камера. Информация поступала, но некому было ее осознавать. Только теперь я пересматриваю те дурацкие порнофильмы и черные комедии с моим участием, и они пробуждают во мне то ненависть, то омерзение, то дикое желание рассмеяться, то презрение к себе, а иногда даже ностальгию. В любом случае, это мой личный, ценный и уникальный опыт, от которого я вовсе не собираюсь отказываться. Хотя порой мне кажется, что такая жизнь вовсе не редкость, и я знаю многих, кто с радостью поменялся бы со мной местами.