Последние метры перед домом – а это был крутой подъем – такси преодолело с трудом. Старый мотор захлебывался, гудел, стучал клапанами. В конце концов машина заглохла посреди подъема. Я предложил водителю сдать назад, а потом подъехать к дому с другой стороны. Мне вовсе не трудно было пройти оставшиеся метры пешком, дело в другом… Такси скатилось вниз, развернулось у мусорных баков. Распугивая бродячих котов оглушительным треском, завелся мотор. Я опустил голову вниз, делая вид, что зашнуровываю туфли. Водитель осторожно, чтобы не помять крыло, проехал между столбами палисадника и замшелым сараем из терракотового клейменого кирпича.
– Вот что, я передумал, – сказал я. – Поехали обратно.
Водитель с недовольством посмотрел на меня. Наверное, он сначала хотел поворчать на капризного клиента, который сам не знает, чего хочет, но передумал – сумма-то теперь удвоится.
– И чем быстрее, тем лучше, – добавил я.
Прислонившись спинами к старой кирпичной кладке сарая, на такси пялились два милиционера. Они выбрали хорошее место: отсюда были видны двухэтажный особняк, окруженный, словно частоколом, кипарисами, и все дорожки, ведущие к нему.
Глава 11
Ненавижу недосказанность!
Я не мог сидеть спокойно, не мог дышать спокойно. Автомобиль давил на меня, не позволял дышать полной грудью, и я чувствовал себя паровым котлом, в котором давление уже перевалило все допустимые нормы. Произошел какой-то казус, необъяснимое наваждение, что нельзя было объяснить только безобидным нарушением воздушного пространства. Дзюба искал меня как особо опасного преступника, как сбежавшего из тюрьмы серийного убийцу. Вся милиция города разделилась на две группы. Одна охраняла демонстрацию педиков, другая вылавливала меня. Больше стражам порядка нечем было заняться. И никак мое серое вещество не могло объяснить эту реальность.
Уже ничуть не сомневаясь в конечном результате эксперимента, но желая выяснить все до конца, я назвал водителю адрес своего агентства. Это свойство моего характера – всегда и во всем искать, требовать и насаждать полную ясность и завершенность во всем – начиная с отношений с женщинами, заканчивая погодой. Ненавижу недосказанность, полунамеки, незавершенные дела, недопитый бокал, неразборчивый почерк, туман, слякотную весну, тяжелый рассвет, полугрузовик «Газель» и реанимацию; мне больше по душе или полноценная жизнь, когда энергия хлещет через край, или кладбище с тяжелой, монолитной, неподъемной могильной плитой; я убежден, что мужчина должен быть мужчиной, а женщина – женщиной, причем на все сто процентов. Тогда я чувствую себя хорошо, тогда я уверен, что хожу по планете Земля, а не порхаю в космосе, что адекватно воспринимаю мир, а не блуждаю по фантомному лабиринту, рожденному воспаленным мозгом. Все в этом мире должно иметь четкие, несмазанные границы, ибо смазанные, нечеткие границы – это лукавство. Потому я хотел немедленно и окончательно убедиться, что за мной следят во всех местах, которые определил сыщицкий ум подполковника Дзюбы.
Нам не понадобилось даже подъезжать к дверям агентства, маневрировать в тесноте, разворачиваться между десятками припаркованных машин – неподалеку изрыгали музыку два ресторана и казино, и в воскресные вечера здесь всегда был парковочный аншлаг. Я сразу заметил сидящих на лавочке молодых мужчин, которые уж слишком старались казаться расслабленными, дабы убедить общество, что они оказались тут совершенно случайно, и никого не ждут, и не кидают выжидательные взгляды на двери агентства – тьфу на это агентство, мы его и знать не знаем, и видеть не хотим, и пусть оно горит синем пламенем, и наши глазки вовсе не вылезают из орбит от многочасовой слежки.
– В отделение милиции! – крикнул я и так хлопнул по приборной панели, что из нее вывалились и повисли на проводах часы.
Меня трясло от негодования. Я подгонял водителя, который и без того выжимал из своей старой клячи ее последние лошадиные силы. Обложили! По всем адресам! Всюду церберы, куда ни плюнь! Мою квартиру пасут, Ирину пасут, агентство пасут. Была б у меня собака – и ту, наверное, держали бы под контролем, высматривали, под каким кустиком пописала да где понюхала. Но что случилось?! Какой вселенский грех я совершил, что даже старый товарищ солгал, предал, зажевал между зубов правду, как мундштук папиросы? Я бы позвонил Дзюбе, да противно, от души воротит слышать его ровный, чеканный голос, каким раньше на партийных собраниях читали отчетные доклады. Захочет – сам позвонит. Номер моего мобильника у него есть. Трубка включена. Но не звонит, не хочет. Я для него теперь – гражданин Вацура, и всякий разговор со мной отныне должен проходить в его кабинете и называться допросом… Это хорошо, что не звонит. Это – ясность, это четкая граница, которую он проложил между нами.
– Тормози здесь! – приказал я и показал водителю на большой куст сирени.
Отсюда можно было наблюдать за дверями районного отделения, куда меня попутал бес ворваться сегодня днем. Ждать пришлось долго. Водитель нервничал, поглядывал на часы, но опасался моих взвинченных нервов и моего нестандартного интереса к милиции, а потому не наезжал и не грубил. Я дал ему пятьдесят долларов, чтобы его не терзали сомнения. Водитель сразу подобрел, расслабился и даже вздремнул пяток минут.
– Поехали тихо! – сказал я. – Вон за тем мужчиной в синей рубашке.
Сыщик, которого я осчастливил сегодня взяткой, неторопливо шел на остановку троллейбуса. Закурил на ходу. Движения его были размашистыми, неэкономными. Зажигалку он подносил так, словно попутно давал прикурить еще целой роте милиционеров. По тому же маршруту вернул ее в карман брюк. И походка такая, словно он снимался в кино, а режиссер орал: «Живее, энергичнее! Больше жизни, динамики!» Правая нога вперед – туда же правое плечо, левая нога вперед – и плечо за ним. Подбородок поднят, настроение, видимо, хорошее. Еще бы! Запросто отхватил сегодня две тысячи баксов. Может быть, долларов триста даст своему молодому коллеге, чтобы молчал. И теперь на ходу мечтает, что купить на эти деньги.
Сыщик заскочил в троллейбус. Пропустив вперед себя «Москвич», мы поехали следом. На четвертой остановке, рядом с автовокзалом, сыщик вышел. Мой водитель хорошо понял, что требуется. Чтобы не привлечь внимание тихой ездой, он проехал метров сто вперед, свернул в какой-то проулок и по кругу вернулся назад. Сыщик к этому времени успел купить в ларьке бутылку пива, откупорил ее и стал отхлебывать на ходу. Нам пришлось сделать еще один круг по дворам… Сыщик пошел вдоль подъездов пятиэтажного дома. В какой-то момент мне показалось, что он почуял неладное, остановился и повернулся в нашу сторону. Водитель среагировал и тотчас свернул на другую улицу.
Я попросил его ждать меня здесь, выскочил из машины и, снимая с себя поясной ремень, помчался через кусты и палисадники. К пятиэтажному дому я подбежал вовремя: сыщик бережно опустил пустую бутылку в мусорный бак и вошел в подъезд. Тут-то я припустил со всех ног и ворвался в сумрачный, пахнущий сыростью подъезд. Наверное, сыщик почувствовал слежку и, дабы развеять сомнения, наверх не пошел, а встал в темноте у почтовых ящиков. Я не увидел его, но почувствовал душное тепло его тела и уловил запах табака. Кинулся на темную фигуру, нащупал потную шею, сдавил ее ремнем. Сыщик попытался ударить меня по лицу, но руки были у него коротковаты, не достал. Тогда я схватил его за затылок и – шварк лицом о почтовые ящики.
– Что вам от меня надо?! – сдавленно прошептал я, еще сильнее надавливая ремнем на горло сыщика. Тот тяжело дышал, толкался.
– Я тебе не завидую, парень, – прохрипел он, пытаясь просунуть пальцы под ремень.
Я еще раз кинул его на ящики. На дверках остались вмятины. По этажам полетело эхо.
– Две тысячи баксов надо честно отрабатывать! – зарычал я прямо в ухо сыщику. – Почему за мной следят?! Почему обложили со всех сторон?!
– Не знаю, – тяжело ответил сыщик. Он задыхался, по его лицу струился пот. – Тебя приказано упрятать за решетку…
