Читаем без скачивания Маска Ктулху - Август Дерлет

Зябкая, с легким морозцем опустилась ночь, застав меня в пути. Землю покрывал легкий снежок, но шоссе было чистым. Последнее несколько миль до дома дорога шла по берегу океана, поэтому вид вокруг был просто исключителен: море пересекала широкая желтая дорожка лунного света, а вода or ветра была подернута рябью, и грудь океана искрилась и сверкала как будто своим собственным внутренним светом. Деревья, дома, склоны холмов изредка нарушали восточную линию горизонта, но нисколько не портили красоты моря. И вот на фоне неба возникли очертания крупной неуклюжей конструкции — особняка Сандвин-Хауз.

В доме было темно, если не считать топкой полоски света, пробившейся откуда-то сзади. Элдон жил здесь со своим отцом и старым слугой; раз или два в неделю приходила убирать женщина из деревни. Я подогнал автомобиль к тон стороне дома, где стоял старый хлев, служивший гаражом, поставил машину, взял сумку и направился к дому.

Элдон слышал, как я подъехал. Я столкнулся с ним в темноте сразу за дверью — его лицо было слегка тронуто лунным светом, а ночная сорочка тесно облегала худое тело.

— Я знал, что на тебя можно рассчитывать, Дэйв, — сказал он, беря у меня сумку.

— Что случилось, Элдон?

— Ох, не говори ничего, — нервно произнес он, как будто кто-то мог нас услышать. — Подожди. Дай время, и я тебе все расскажу. И тише, пожалуйста, — давай нока не будем беспокоит отца

Он повел меня в глубь дома, с крайней осторожностью передвигаясь по широкому холлу к лестнице, за которой были его комнаты. Я не мог не заметить неестественного спокойствия, царившего вокруг: тишина нарушалась лишь звуками моря за домом. Меня с самого начала поразила несколько жутковатая атмосфера, но я отмахнулся от этого ощущения.

Уже в его комнате, при свете, я увидел, что брат серьезно чем-то расстроен, несмотря на напускную радость по поводу моего приезда — который, кстати, явно был для него не концом ожидания, но лишь звеном в цепи событий. Элдон осунулся, глаза его ввалились, а вокруг них были видны красные круги, как будто он несколько ночей совсем не спал. Руки его беспрерывно двигались с той крайней степенью нервозности, которая свойственна невротикам.

— Ну, теперь садись. Будь как дома. Ты поужинал, а?

— Поужинал, — заверил я его и стал ждать, пока он решится снять с души бремя.

Он прошелся взад-вперед по комнате, опасливо открыл дверь и выглянул в коридор — и только тогда подошел и сел со мной рядом.

— Ну, тут все дело в отце, — начал он без всяких предисловий. — Ты знаешь, что мы всегда умудрялись жить без какого-то видимого источника дохода — и все же денег всегда хватало. В роду Сандвинов так было на протяжении нескольких поколений, и я никогда не забивал себе этим голову. Прошлой осенью, однако, де нег у нас почти совсем не осталось. Отец сказал, что" ему надо отправиться в поездку, и уехал. Он путешествует редко, но я вспомнил, что когда он ездил куда-то в последний раз, лет десять тому назад, наше положение тоже было весьма суровым. Но когда он вернулся, денег опять стало много. Я никогда между тем не видел, как мой отец уезжает из дома и как возвращается: просто однажды наступает день, когда его нет, и точно так же он появляется. В этот раз так и было и после того, как он приехал, денег у нас снова оказалось в достатке. — Он озадаченно покачал головой. — Признаюсь, не которое время после этого я очень внимательно просматривал "Транскрипт" в поисках сообщений об ограблениях, но их не было.

— Может, он ведет какие-то дела, — пробормотал я. Он опять покачал головой:

— Но даже не это сейчас меня беспокоит. Я мог бы об этом вообще забыть, если бы не тот факт, что эта поездка мне кажется как-то связанной с его нынешним состоянием.

— Он что — болен?

— Н-ну… и да, и нет. Он не в себе.

— Как это — "не в себе"?

— Ну, мой отец — не тот человек, которого я знал всю жизнь. Понимаешь, мне трудно это объяснить, и я, естественно, очень расстроен. Впервые я понял это, когда узнал о его возвращении и, замешкавшись у его двери, услышал, как он разговаривает сам с собой низким гортанным голосом. "Я их надул", — повторил он несколько раз. Он, конечно, еще что-то говорил, но я тогда не стал слушать. Я постучал, а он резко крикнул, чтобы я шел к себе и не смел выходить до следующего утра. Вот с того самого дня он ведет себя со всевозрастающей странностью, а в последнее время мне стало казаться, что он вполне определенно чего-то или кого-то боится — не знаю… К тому же начались какие-то необычные вещи…

— Какие?

— Ну, для начала — влажные дверные ручки.

— Влажные дверные ручки! — воскликнул я. Он мрачно кивнул.

— Когда отец впервые увидел их, он вызвал нас со стариком Амброзом на ковер и стал допрашивать, кто из нас ходил по дому с мокрыми руками. Мы, конечно, руки всегда вытирали. Он выгнал нас из кабинета, и этим все кончилось. Но время от времени одна—две ручки оказывались влажными, и отец начал их бояться — в нем появилась какая-то встревоженность, я не мог ее ни с чем спутать.

— Что же было дальше?

— Потом, конечно, шаги и музыка. Эти звуки, кажется, доносятся из воздуха или из земли — честно говоря, не знаю, откуда точно. Но есть то, чего я никак не могу понять, и чего отец откровенно боится — да так, что все больше и больше старается не выходить из своей комнаты. Иногда он сидит там по нескольку дней кряду, а когда выходит, то у него вид человека, готового к тому, что па него сейчас бросится какой-то враг: он вздрагивает от каждой тени и малейшего движения, а на нас с Амброзом и на женщину, которая приходит убирать, не обращает никакого внимания. Хотя ей он ни разу не позволил войти в свои комнаты и предпочитает сам содержать их в чистоте.

То, что рассказал мне двоюродный брат, встревожило меня не столько из-за странного поведения дядюшки, сколько из-за состояния его самого: к концу рассказа он расстроился почти болезненно, и я не мог отнестись к этому ни уравновешенно, как мне этого хотелось, ни серьезно, как он считал, события того заслуживали. Поэтому я сохранял заинтересованное безучастие.

— Я полагаю, дядя Аза еще не спит, — сказал я. — Он будет удивлен, обнаружив меня здесь, а ты сам не захочешь, чтобы онузнал, что это ты меня вызвал. Поэтому, думаю, нам лучше всего сейчас подняться к нему.

Мой дядюшка Аза был во всех отношениях противоположностью своему сыну: Элдон выглядел скорее длинным и тощим, дядя же — приземистым и тяжелым, не столько толстым, сколько мускулистым, с короткой толстой шеей и странно отталкивающим лицом. Лоб у него едва ли был вообще: жесткие черные волосы начинали расти в каком-нибудь дюйме от кустистых бровей; челюсть его была окантована бородкой от одного уха до другого, хоть усов он не носил. У него был маленький, едва заметный носик; глаза же, напротив, были настолько ненормально велики, что первый же их взгляд мог испугать кого угодно. Их неестественные размеры подчеркивались очками с толстыми линзами, которые он носил постоянно, поскольку с годами его зрение слабело все больше и больше, и где-то раз в полгода ему приходилось посещать окулиста. Наконец, его рот был как-то особенно велик — не груб и толстогуб, как можно было бы предположить при общей комплекции дядюшки, — нет, губы как раз были очень тонкими. Больше всего поражала ширина рта — не менее пяти дюймов, — так что при короткой и толстой шее и обманчивой бородке казалось, что голову от туловища отделяет только линия рта. Словом, у него была внешность какого-то диковинного земноводного, и в детстве мы звали его "Лягушкой", поскольку уж больно он походил на тех созданий, которых мы с Элдоном ловили в лугах и на болоте через дорогу от Сандвин-Хауза.