– Почему гостей не встречаете? – пробасил он.
– Вы первый, отче! – поклонился сторож. – Как раз к часу успели на размывание.
Священник снял собачью шапку, песцовую шубу, обмел гусиным пером валенки и, как показалось Акиму, стал меньше ростом и тоньше. Сжал рукой бороду, смахнул серебристый иней, высморкался в платочек, причесал гребнем волосы, пригладил рукой и, покряхтывая, прошел в горницу.
– Доброго вам здоровья, миряне! С прибавкой вас и нас!
– Спасибо, отче! – почти вместе ответили хозяева. – И тебя с внучком!
Катерина подошла к отцу:
– А где мама и Мария Николаевна?
– Подойдут. Я прямо со службы к вам. Уже обед на носу. А как же вы без моего благословения, Катерина Даниловна, нарекли сына. Вроде Бога обошли и меня как деда.
– Да, сегодня утром. Александром кличем. Все по церковному календарю.
– Александром, говоришь! Ну что ж, правильное имя дали. При крещении так и запишем. А ну-ка, показывайте своего благоверного князя.
Ребенок спокойно лежал на пеленках, готовый к купанию. Но когда над ним нависло бородатое лицо деда Даниила, скривил губы, как перед плачем. Священник, заметив гримасу, дружелюбно пророкотал:
– Хорош, хорош мужик. Все при нем. А голоса и бороды моей не бойся. У нас на Таймыре одни бородатые. Может, тебя испугал блеск креста? Ну-ка, растяни губки. Вот так! Улыбнулся! Молодец! Креста не бойся. Это защита от всех напастей.
И отец Даниил осенил внука висящим на золотой цепи крестом.
В горницу вошла повитуха:
– Позвольте, отче, младенца! Будем омоветь.
Марфа Тихоновна медленно опускала ребенка в корытце. Киприян Михайлович, Екатерина, отец Даниил и Аким молча наблюдали, как тело малыша входит в воду на мягких ладонях Марфы Тихоновны. Как, ощутив тепло воды, инстинктивно вздрогнул розовый комочек и опустился на монеты. Потом широко раскрыл глаза и непонимающе лупился на зависшие над ним лица. А повитуха, черпая ладонями водичку, мягко обволакивала ею лежащего Александра и приговаривала:
– Окунись в божью водицу, ладошечки распрями, чтобы ручки твои были чистыми, крепкими, от работы не уставали и мозоли к ним не прилипали.
Убаюканный теплой водой и мягким голосом бабки, малыш потянулся, поднял вверх подбородок и улыбнулся.
– Нравится ему Божья благодать: на серебре лежать. Ишь, как шейку вытянул! – радовалась Катюша, глядя на улыбающееся дитя.
А отец Даниил, нахмурившись, забубнил:
– Ты, Марфа Тихоновна, на Божьих делах деньгу в купелях не отмывай. Грехом, видно, уже всю свою душу обмотала, как пуповиной.
Бабка, поливая ребенка из ковшика, отвечала:
– Не мешайте обряду, отче! Разве праведнее с серебряным подносом у прихожан дань собирать? Вот это – настоящий грех, а не пожертвование. А мой обряд люди придумали не один век назад. Нравится им, оттого и живет.
Киприян Михайлович восхитился дерзостью и находчивостью Марфы Тихоновны и, смеясь, сказал:
– Буде браниться! Не время в такой день! А на деньги, скажу я вам, вы оба падки, хотя дела у вас благородные. Одна помогает людям на свет божий появиться, а второй – Божий знак на них налагает. Не хулите друг друга. Вы нужны людям. А деньги? Я тебя, отец Даниил, и твой приход тоже не забываю. Там уж не гривенниками, рублями пахнет.
Бабка-повитуха победно снизу глянула на присмиревшего священника, потом низко, в пояс, поклонилась хозяину. Затем, встряхнув сухую пеленку, сказала Катерине:
– Забирай, доченька, свое чадо из корытца! Теперь его купай каждый день, чтобы в рост шел. Пусть растет здоровым и крепким.
Екатерина ловко выхватила сына из воды, укутала с головой в пеленку и прижала к себе:
– Теперь ты у нас и мыться любишь, и улыбаться, и хмуриться, и кричать, и сиську сосать умеешь. Ну настоящий человечек! – радостно приговаривала она, идя в спальню.
За ней бесшумно, будто по воздуху, плыла Марфа Тихоновна. Она остановилась у иконы Божьей Матери и трижды перекрестилась.
На улице залаяли собаки. Потом успокаиваясь, зарычали и стихли. Аким вышел на лай. У крыльца, о чем-то разговаривая, стояли Алексей Митрофанович со своей дородной Екатериной, Мотюмяку Хвостов с Варварой, из-за дома показались в тумане матушка Аграфена Никандровна и Мария Николаевна. А у катуха заговаривал собак Константин Афанасьевич Сотников.
– Заходите, дорогие гости! Хозяева уже ждут, – засеменил ногами на крыльце простоволосый Аким и открыл дверь в сени.
А в зыбке уже посапывал во сне крошечный Александр Киприянович Сотников.
*
Вот и снова надо аргишить в низовье, расставаться с Катюшей, Сашей, оставлять их на попечение Акима. Правда, он уходит ненадолго, только до Толстого Носа и обратно. На две недели, не больше. Хотя у него и служат шестеро приказчиков да брат Петр в помощниках, но большие дела вершит Киприян самолично. Такой въедливости и дотошности в делах, пожалуй, нет у торговых людей-туруханцев. Он знает, с тундрой шутки плохи, особенно зимой. Она не прощает легкомыслия и шапкозакидательства. Все надо делать добротно, надежно и грамотно. Тундра не прощает ошибок. Она даже не позволяет их исправлять из-за бездорожья, малообжитости, сильных холодов и паралича страха перед этой бесконечной холодной пустыней. Все испытал Киприян Михайлович: козни тундры, бессовестность и разгильдяйство, воровство и злой умысел приказчиков, самоуправство и бесшабашность ордынских князьцов, не единожды приводившие к гибели людей.
Пройдет Крещение – и в дорогу. Всю осень готовили и легкие нарты – иряки, и грузовые, утепляли балки, шили упряжь, прочные кули под муку, сухари, сахар, чай, бисер. Упаковывали сукно, ситец, табак, серянки, чаны с медью, иголки, ружья, цедили в ведра вино.
Сотников обошел лабазы, осмотрел товары, провизию для низовья. Остался доволен приказчиками: все по уму, все по-хозяйски. Зашел к плотникам. Вокруг лабаза стояли десятков пять новых нарт, выделяющихся в полумраке белизной. Отдельно, по четыре в ряд, выставлены видавшие виды иряки с кое-где новыми полозьями и копыльями. Тут же, напоминая улицу, выстроились двенадцать балков с высоко выведенными железными печными трубами и обтянутые снаружи материей по оленьим шкурам, чтобы не забивался снег.
– Годится, Степан Варфоломеевич! Добротная работа! – похлопал он по плечу Буторина, которого сегода взял старшиной плотников. Хотя мужик и ершист, но мастак по плотницкому делу. Степану около тридцати. Плечист, под сажень ростом. Лесину пятнадцатиметровую на плече носит. Кулачища – пудовики. Ходит медленно, глаза щурит, все к чему-то присматривается, все замечает. Остановился – значит скумекал, считай отмерил: топориком тюк – и все к месту. А глаза большие, синие. В них, как у пьяного, проскакивают усмешливые, часто дерзкие искры. Когда пьяный, дерзость сама наружу прет. Язык колючий и точный, что удар топорика. И колет он им хоть купца, хоть гребца, хоть рыбака, хоть дурака. Прощают ему селяне подначки. Знают, Стенька много видел, много знает. Такому можно и довериться, такому можно и простить. А вино он пьет лишь по престольным праздникам. И больше от маеты, что в такие дни грех делом заниматься. В Минусинске артельно дома рубил, в Енисейске на судоверфи корабли да рыбачьи лодки строил, затем дом Сотникову собирал в Дудинском. Один сезон рыбачил на Опечеке. Но когда узоры нанес на оконные наличники и на крыльцо Киприяну Михайловичу, все ахнули. Такого мастера еще в Дудинском не видывали. С каких бы земель ни заносило в село гостей, всякий раз они восхищались орнаментами Степана Буторина. Зауважал купец Стеньку, может даже полюбил, и в душе жалел, что тратит свой талант мужик на пустяки.
– Ты же художник, Степан Варфоломеевич! Тебе красоту надо вырубать из лесины, царские терема да святые храмы расписывать, – не раз говорил ему Сотников, любуясь его работой. – Твоему дару цены нет!
– Ты, Киприян Михайлович, езжай под Минусинск! Посмотри избы, да наличники, да заплоты усадебные! Вот там хлопцы топориком тюкают – заглядишься! Каждый штришок в деревянных картинах подчеркнут. Если глаз изображен, так он светится особым блеском. Его и днем и ночью видать. Там в каждой деревне по три-четыре самородка похлеще моего кренделя расписывают топориком да стамесочкой!
