уткнуться в экран.
Кризис грянул в среду. Неожиданно, оглушительно.
Дверь в приёмную распахнулась с пушечным грохотом, ударившись о стену, и на пороге, словно призрак, возник финансовый директор Валерий Семёнов. Бледный, цвета старой бумаги, с каплями пота на лбу.
— Глеб Андреевич! У нас катастрофа! — выпалил он, его голос срывался на визг. Он не видел меня, я была элементом интерьера.
Мир для меня сузился. Ледяной обруч сжал виски, в ушах зазвенело от напряжения. Кремнёв возник в дверях своего кабинета мгновенно, будто материализовался из воздуха. Его лицо — непроницаемая маска. Но в глазах, направленных на финансиста, застыл полярный лёд.
— Конкретнее, Валерий. — Его голос был тихим, но эта тишина заставила бледного мужчину вздрогнуть.
— Отчёт для инвесторов… Там ошибка. Грубейшая. Я… я не знаю как… Цифры по прогнозируемой прибыли завышены почти на двадцать процентов. Я только что заметил. Они уже получили файл!
Кровь отхлынула от моего лица. Я почувствовала тошнотворную пустоту в желудке. Этот отчёт. Я. Я сводила и форматировала данные. Моя ошибка. Это конец. Это крах. Это не просто увольнение — он раздавит меня. Уничтожит. Размажет по паркету так, что никто и не вспомнит, что здесь когда-то сидела Верескова. Я инстинктивно вжалась в кресло, сжимая подлокотники так, что ногти впились в кожу. Я ждала удара. Ждала, когда его взгляд, как лазер, прожжёт меня насквозь.
— Кто готовил финальную сводку? — голос Валерия дрожал от паники и отчаянного желания найти козла отпущения. Его бегающие глаза, наконец, остановились на мне. Обвиняюще. Презрительно.
Я зажмурилась, готовясь к крику, к приговору. Но его не последовало. Тишина.
Я заставила себя открыть глаза. Глеб не смотрел на меня. Он всё так же смотрел на финансиста. Я заметила, как его правая рука, до этого спокойно лежавшая вдоль тела, медленно, палец за пальцем, сжалась в кулак. Костяшки побелели.
— Не важно, кто, — произнёс он. Тон был ледяным, режущим, как хирургический инструмент. Он отсекал панику, истерику, саму возможность поиска виноватых. Этот холод был абсолютным — он выморозил сам воздух в приёмной. — Важно, как быстро мы это исправим. Валерий, возвращайтесь к себе. Готовьте сопроводительное письмо с извинениями и корректной формулировкой. Я хочу видеть черновик через десять минут.
Финансист, явно ошарашенный отсутствием ожидаемой публичной порки, открыл и закрыл рот, как выброшенная на берег рыба. Потом торопливо кивнул и буквально испарился в пространстве, видимо, разнося сплетни по коллективу. Мерзкий тип.
Наступила мучительная, звенящая секунда тишины. Время замерло. Глеб стоял ко мне спиной, и в этом неподвижном силуэте было больше угрозы, чем в любом крике. Я слышала гул серверной за стеной, тиканье дорогих часов и оглушительный, барабанный бой собственного сердца. Я видела, как идеальная ткань пиджака из тончайшей шерсти натянулась на его лопатках. Он даже не дышал, или дышал так ровно, что это было незаметно. Почему он не кричит? Эта тишина была неестественной. Она была вакуумом, в который он меня поместил, чтобы посмотреть, как я лопну от внутреннего давления. Это какая-то новая, изощрённая пытка? Он ждёт, когда я сломаюсь сама, разрыдаюсь, начну молить о прощении, чтобы он мог с холодным презрением отвергнуть мои мольбы?
А затем он медленно, позвонок за позвонком, начал поворачиваться. Движение было плавным, выверенным, как у хищника, который знает, что жертва уже в ловушке и спешить некуда. Я слышала тишайший скрип его ботинка по паркету. Его лицо, появившееся из-за плеча, было абсолютно спокойным. Нет, не спокойным. Пустым. Словно с него стерли все эмоции, оставив лишь гладкую, отполированную поверхность. Смертельно пустую. Он посмотрел на меня, и этот взгляд был физическим давлением, заставившим меня сжаться еще сильнее. Я не посмела поднять глаз, уставившись на свои побелевшие пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла с такой силой, что, казалось, они сейчас проломят пластик.
— Верескова. Ко мне.
Голос был ровный, безжизненный, лишенный всякой эмоции. Тихий, но он пронзил звенящую тишину, как стальной стержень. Это было страшнее любого крика. Это не был приказ начальника. Это был зов судьи, ведущего на плаху.
Глава 14.2. Проверка на прочность
Ноги, налитые свинцом, отказались подчиняться. Я заставила их двигаться. Встала, качнувшись, и пошла в его кабинет, как сомнамбула. Каждый шаг отдавался гулким эхом в моей голове. Он последовал за мной, и я чувствовала его присутствие за спиной как холод. Он закрыл дверь. Мягкий щелчок замка прозвучал как выстрел. Он отрезал меня от остального мира, запечатал в этой герметичной капсуле, где воздух моментально сгустился. Мы оказались вдвоем: он, я и моя катастрофа. Его аромат — перец, можжевельник и какой-то пронзительный холод с примесью мяты — заполнил мои лёгкие, вытесняя кислород, вторгаясь внутрь, помечая меня. Я стояла посреди кабинета, боясь пошевелиться, не решаясь дышать, ожидая конца.
— Садитесь, — он указал подбородком на стул для посетителей у своего стола. Сам он уже открывал на огромном мониторе тот самый злополучный файл. Яркие, безжалостные цифры светились, как насмешка над моей никчемностью. — Исходники. Все таблицы, которые вам присылали отделы. Немедленно. На флешку и сюда.
Машинная четкость этих команд вывела меня из ступора. Действие было спасением. Я пулей метнулась к своему столу, чувствуя его взгляд на своей спине, как клеймо. Руки дрожали так, что я с трудом попала в USB-порт. Скинула файлы, вернулась, протянула ему флешку, держа её за самый краешек, боясь случайного прикосновения его пальцев. Он взял её, и его движения были такими же точными и холодными. Молча воткнул её в свой компьютер.
И началась работа. Он не кричал. Он не упрекал. Он не сказал ни единого слова о моей вине. Он просто превратился в машину. В бездушный, сверхэффективный центр управления кризисом.
— Открывайте на своём экране файл отдела продаж. Я открываю итоговую таблицу. Сверяйте. Построчно. Назовите первую позицию.
Мы сидели плечом к плечу. Слишком близко. Невыносимо близко. Обжигающее давление его тела ощущалось даже на расстоянии нескольких сантиметров, как жар от раскаленного металла. Я видела его лицо в профиль — желваки, перекатывающиеся под кожей, сжатые челюсти, абсолютно отстранённый взгляд, прикованный к цифрам. Он не смотрел на меня, но я ощущала его присутствие каждой клеткой кожи, каждой ресничкой. Это была проверка. Настоящая. На прочность, на концентрацию, на способность функционировать под давлением. Под давлением моей хрупкой, только-только зарождавшейся влюблённости или под профессиональным прессом — я пока не понимала, и эта путаница сводила с ума. Он не стал меня отчитывать, как бестолковую функцию. Он заставил меня работать с ним в паре, чтобы увидеть,
