из кожи вон лез, чтобы заключить мир с соседними странами. А королева на свободе непременно добилась бы, чтобы ее родная Австрия воевала с революционной Францией до победного конца.
Александр молчал, а дядя потыкал пальцем в мятую бумажку и протянул газету племяннику:
– Один этот список доказывает вину Турдонне. Ты сверь остальные инициалы: все сплошь – те самые жандармы и тюремщики, которые сторожили королеву.
И в самом деле, инициалы ЖБМ на правой стороне листка могли означать администратора тюрьмы Жана-Батиста Мишониса, а ЖЖ в таком случае должен был быть тюремщиком Жаном Жильбером. MP, наверное, подразумевало мадам Ришар, ФД – арестованного по этому делу чиновника полиции Франсуа Данже, а КФМ – помощника прокурора Парижской коммуны Клода-Франсуа Моэлля.
Дядюшка откинулся в кресле, подытожил:
– И все, кроме Турдонне и Дантона, арестованы или убиты. Значит, она и была провокаторшей. А список небось сама составила. Только меня побоялась указать. И суммы эти им Дантон через гвардейца за предательство выплатил.
Похоже, дядюшка был прав: помимо убитого Рюшамбо, казненной мадам Жовиньи и самого Дантона, все остальные перечисленные в списке были так или иначе причастны к провалившемуся побегу королевы.
Александр сложил числа, проставленные против инициалов:
– Не совпадает. Получается семьсот ливров, а Дантон дал только пятьсот. Разве что… разве что эти сто ливров Цезаря Рюшамбо предполагалось вовсе не дать ему, а взять у него. Может, даже силой. Тогда все сходится.
Василий Евсеевич покрутил носом:
– Что-то я вельми сумневаюсь, чтобы Дантон ломбарды грабил. И на гвардейца не думаю. Все они – вчерашние лавочники и приказчики, записавшиеся в охранники порядка, а этот еще и трус записной. Когда я на крики Гаврилки выскочил, он от меня дунул, как заяц от гончей. Где шапка-то?
– Застрелить старика даже трус может. Это вам не Измаил штурмовать.
Василию Евсеевичу надоело разбираться в каких-то плебейских пакостях, спросил строго:
– Шапка-то где, сотый раз спрашиваю?
– Какая шапка?
Дядя взглянул на племянника с беспокойством:
– Бобровая шапка, из сундука.
– Нет там никакой шапки.
Василий Евсеевич поднялся из кресла и сам решительно направился к чулану, но путь ему пересекла Жанетта с дымящейся супницей в руках. Как парус под напором ветра, голодный дядюшка сменил галс и поспешил к столу, позабыв про ценную шапку.
НОЧЬЮ АЛЕКСАНДР ТАРАЩИЛСЯ на луну в облаках, слушал, как ветви царапают стекло, как скребется мышь в стене. Сверху, над потолком, поскрипывали половицы в такт шагам Габриэль. Она всегда поздно ложилась и поздно вставала. По утрам ходила туда-сюда, цокала по паркету, и невольно представлялось, как она одевается и прихорашивается. Что она за девушка, эта мадемуазель Бланшар? И почему в списке гвардейца фигурирует мадам Турдонне? Неужто прав дядя и это она выдала побег королевы по приказу Дантона?
Звуки наверху затихли, значит, Габриэль тоже легла в постель. Стало жарко. Скинул с себя одеяло, ударил кулаком подушку со всей силы. Нет, хватит о ней! Он стремился во Францию, чтобы участвовать в грандиозном событии в истории человечества, чтобы великие дела вершить, а не бегать за этой недружелюбной девицей. Что толку расследовать доносы и убийства соседок, когда якобинцы весь народ превратили в подозреваемых и доносчиков? Со всей системой террора надо бороться. Нельзя смириться с тем, как якобинская диктатура топит прекрасный фрегат революции под тяжестью обезглавленных трупов.
Уже не один «архитектор террора» Фукье-Тенвиль не спал ночами, подписывая приговоры. Шестнадцать судей и шестьдесят членов жюри подкидывали жертвы гильотине, как дрова в топку. С каждым днем все больше несчастных поднималось на эшафот. Еще в августе казнили бывшего соратника Воронина по Америке генерала Кюстина. Обезглавили перешедшего на сторону революции принца крови Филиппа Эгалите, мадам Ролан и множество простых бедолаг вроде Жовиньи и Нодье. Французских генералов теперь казнили за любое проигранное сражение, а за каждым офицером следило несколько правительственных комиссаров, чтобы бывшие аристократы не переметнулись на сторону роялистов. Восставшие против революции города усмиряли с невероятной жестокостью: Жозеф Фуше и Колло дʼЭрбуа расстреливали картечью жителей Лиона; в Нанте проконсул Каррье тысячами топил людей в Луаре, его «отряды Марата» беспощадно вырезали женщин и детей; в покоренной Вандее карательные «адские колонны» уничтожали целые деревни. Как офицер, как русский дворянин, как человек чести и истинный вольтерьянец Воронин обязан был попытаться прекратить зверства комитетчиков и их комиссаров.
Но в одиночку против режима Александр беспомощнее одинокого витязя против Батыйских орд. Ему необходимы могущественные союзники. А кто во Франции настолько силен, популярен и отважен, чтобы побороться с Робеспьером, Кутоном и Сен-Жюстом, с этим триумвиратом вурдалаков, кормящих революцию кровью французов? Только Жорж Дантон. Он человек пылкий, яростный. И не человек даже, а могущественное явление природы, существо гораздо более сильное, безудержное и огромное, чем обычный человек. Народ прозвал его министром революции и следовал за его громоподобными призывами, как железо за магнитом, как стая волков за вожаком.
Дантон был виновен в преступлениях революции не меньше других. Он был заодно с жирондистами, но попытался соскочить с их телеги, увидев, что та мчится под откос. Это благодаря его отступничеству власть перешла к якобинцам. Это он, став министром юстиции, создал Революционный трибунал, начавший исправно посылать ни в чем не повинные жертвы на гильотину. Это он основал Комитет общественного спасения и наделил его невиданными полномочиями. Но в июле, с падением жирондистов, Жорж Дантон утерял верховодящие позиции в правительстве. И не печалился. В последние годы сибарит разбогател, приобрел поместье в Арси и все охотнее проводил время там. Дантон прежде всего заботился о Дантоне, потому что, в отличие от Робеспьера, он больше любил себя, нежели ненавидел других. Это хорошее качество для человека, но плохое для революционера. Из яростного вождя гиперборей превратился в довольного жизнью буржуа, и пути его с неподкупным Робеспьером разошлись. Бывший трибун женился на молоденькой девушке, для него добродетель – это то, что он делает с ней каждую ночь в постели. Он даже не скрывал своего презрения к уверенности якобинцев в собственной моральной непогрешимости. И для Неподкупного прежний соратник с его сомнительным богатством, добродушным цинизмом и терпимостью к «подозрительным» стал примером нравственно испорченного и порочного ренегата. Таких его комитеты уничтожают.
Могучий Дантон накинул на революцию узду террора, а оседлал ее хиленький Робеспьер. Нынешний Комитет общественного спасения завтракал, обедал и ужинал кровью людей. Если непроницаемый Сен-Жюст или мрачный Бийо-Варенн брали слово в якобинском клубе или в Конвенте, то только для того, чтобы потребовать еще смертей, еще казней. Мышонок Робеспьер мечтал отрубить головы всем, кто покушался на его тиранию добродетели.
Но
