приятный сюрприз: Лина вспоминает эти обычаи, мораль общества в разные эпохи, мы можем вместе обсуждать традиции людей. Но она по-прежнему ничего не помнит о себе. Мы проводим в лаборатории минимум по три часа в день, а мои исследования её организма ползут со скоростью ленивой черепахи. Возможно, мне просто не хочется, чтобы загадка была разгадана — не знаю…
Благодаря Лине узнал чуть больше о взаимоотношении полов у людей. Я и раньше знал о том, что у этого вида долгое время существовала дискриминация по половому признаку, но не совсем понимал масштабы. Лина рассказывала мне, что помнила из курсов истории и из жизни. Я, разумеется, знаю, что мужчины и женщины сильно отличаются друг от друга, но у меня не хватает цензурных слов, чтобы описать отношение к самкам, долгое время практиковавшееся в этом обществе. Ну как можно объявить женщину собственностью? Как можно загонять отношения в рамки брака, склоняя обоих партнёров к тому, что люди называют изменой? Причём, если «гуляет» мужчина, это осуждается, но прощается, а для женщины та же самая измена — клеймо позора и приговор! Слушая Лину, я понял, что этот вид проделал огромный путь к равенству полов, но теперь впадает в другую крайность — так называемый унисекс, а слово «любовь» практически теряет своё возвышенное значение. Всё чаще и чаще я сравниваю социум людей с нами, ротасс-нок'ан. Да, и мы не идеальны, но наш вид кажется мне… честнее. Насколько я помню нашу историю, мораль ротасс-нок'ан могла быть жестокой, грубой, возвышенной, утончённой, но никогда — лицемерной.
Лина постепенно вспоминает себя, вспоминает, как она училась в школе, но это не то, что нужно мне. А я постоянно вспоминаю дом, и по моей душе словно снова проводят зазубренным лезвием, вскрывая старые раны. Я знаю, что никогда не вырвусь из незримых нитей своей клетки. Семья, учёба, сородичи — всё это кажется таким далёким, словно случилось не со мной, словно эти воспоминания принадлежат не мне. Я тянусь к прошлому и натыкаюсь на холодную стеклянную стену. Я больше никогда не увижу дом. Я не заговорю с сородичами. Рядом только эта химера, телом похожая на меня, но умом — человек. Снова, как в первые годы моего пребывания на Земле, хочется когтями вскрыть себе вены. Зачем я вспоминаю о том, чего лишился? Зачем передо мной вновь возникают лица тех, чью смерть я видел? Для чего я снова слышу их голоса и бьюсь, как в бреду, в своей клетке?
Я смотрю на Лину, такую наивную, такую живую… я вспоминаю тех, кого знал. На моём пути — лишь разбитые жизни. Быть может, вот он — мой шанс искупить вину перед ними и собой? Помочь заблудившейся девочке найти свой путь, чтобы обрести покой? Это сладкая иллюзия. Я знаю, что она фальшива, но ведь надо для чего-то жить. Или для кого-то. Почему бы не стать для Лины опорой? Ведь мне уже всё равно, сколько будет боли, я достаточно холоден и чёрств, чтобы принять на себя любой удар. Я достаточно силён, чтобы кого-то защищать. Так почему бы не её, такую же жертву обстоятельств, навсегда расставшуюся с прежней, человеческой жизнью? Пусть её страдания — ничто в сравнении с моими, разве я пожелаю кому-то пройти через то же, что и я? Нет, скорее я попытаюсь защитить Лину от такой же участи. Если смогу.
— Сайринат, нам обязательно продолжать эти исследования? Это так плохо, зависеть от препаратов?
— Да, Лина. Это делает тебя уязвимой. Умереть из-за того, что рядом не оказалось нужной таблетки, не очень приятно, правда?
— Правда. Ты словно грустнее с каждым днём. Но сегодня особенно. Это из-за меня?
Шокированный, я на пару секунд застываю перед прибором. Она заметила то, что с трудом замечаю я сам. Снова сердцу больнее биться, словно воспоминания воскресают, словно я снова чую чужую кровь и чувствую непреодолимое безумие и жажду убийства.
— Моё состояние не имеет значения. Надо продолжать исследование.
— Может, я говорю что-то, что тебя задевает?
— Не надоедай мне вопросами, Лина! — невольно я вскинул руку: на секунду мне захотелось её ударить, увидеть, как лицо исказится от боли, услышать крик.
Нет, я наслушался криков, я нанюхался крови. Хватит. Если я убиваю, то лишь по необходимости. Для меня такой необходимостью является приказ — ещё одна ниточка, сплетающая сеть. Я не могу ослушаться приказа.
Иногда бывает трудно сделать выбор. Но, оказывается, бывает гораздо труднее, когда у тебя просто нет выбора, когда никто не считается с твоим мнением, когда тебя объявляют больным и не способным принимать «адекватные решения». Да, я болен телом. Но как доказать им, им всем, что я ещё могу сделать правильный выбор? Я знаю их аргументы наперечёт. И я знаю, что мне нечего на них возразить.
День за днём я пробуждаюсь, словно нашёл в душе среди барханов пепла последний тлеющий уголёк. Я понимаю, что таким преображением обязан Лине. Её детская глупость окончательно перестала меня раздражать. Её внимание лекарством проливается на мой измученный разум. То, что мои сослуживцы знали наизусть, для Лины оказывалось тайной истиной.
Кажется, я сам стал куда внимательнее к деталям и окружающим меня существам. Всё больше времени Лина добровольно проводит со мной, даже когда это не нужно, всё меньше — с Анрилью. Кажется, гончая ревнует свою подругу ко мне. Исследование «химерных» особенностей организма Лины мне уже почти не интересно, куда занимательнее разговаривать с ней, наблюдать за её реакцией на мои слова. Постепенно от изучения Лины я перехожу к изучению человечества в целом. Меня уже не огорчает то, что гончие тщетно ищут, откуда взялась моя химера.
С Анрилью я всё-таки договорился. Старшая гончая гуляет с нашей подругой за пределами Логова, я занимаюсь ею внутри. Я не люблю покидать Логово. Я не чувствую Землю как свой мир и не хочу видеть её жизнь. Мне проще быть безучастным исполнителем смертных приговоров, вынесенных координаторами. Лина пересказывает мне сюжеты телепередач. Многие из наших в нерабочее время смотрят человеческое телевидение, потому что наши передачи здесь смотреть практически невозможно. Мне всегда было противно наблюдать, как развлекаются люди.
Забравшись на диван в одной из моих комнат с ногами, Лина осторожно ощипывала кисточку винограда. Эти ягоды мы выращивали в Логове круглый год. Я сидел у противоположной стены за столом и бездумно черкал грифелем по бумаге. Когда-то я любил рисовать, но сейчас это занятие превратилось в привычку. Чаще всего я даже не понимал, что
