Читаем без скачивания Оттепель. Льдинкою растаю на губах - Ирина Муравьева

Он вернулся в общежитие. Улугбек еще крепко спал и сладко улыбался во сне, как будто облизывал пальцы от плова. Мячин положил перед собою фотографию Марьяны. Только одна на свете женщина могла посмотреть на постороннего ей оператора с такой доверительной нежностью. Только одна. И только одна на свете женщина могла закинуть голову так, что все ее хрупкое горло оказалось ярко пронизано солнцем и светилось почти так же сильно, как из-под густых ресниц светились ее глаза. Хрусталев, конечно, умеет снимать, но ведь ни Голубеева, ни Ковригина, ни Матюхина не светятся даже и у Хрусталева! Стало быть, не в нем дело. Глаза у Мячина вдруг стали мокрыми, и он, торопливо оглянувшись на спящего Улугбека, вытер их ладонью. Марьяну бы увековечить, как чудо. Такие рождаются раз в тыщу лет. Он вдруг подскочил. Надо увековечить! И с помощью киноискусства — что проще? Она и сыграет Марусю! И это поднимет весь фильм до шедевра. Все, точка!

Прижимая к груди фотографию, он схватил такси, приехал на «Мосфильм» и ворвался в кабинет Регины Марковны.

— Егор Ильич, вы же мне не позвонили… — гневно начала было Регина Марковна.

— Смотрите! — сказал он, слегка задыхаясь. — Зачем мне звонить? Я ведь сам к вам приехал! Вот это Маруся!

Регина Марковна посмотрела на фотографию, гневное выражение ее уступило место растерянности.

— Ну, что? Неплохая, совсем неплохая. Вы где ее взяли?

— Неважно, где я ее взял!

— Актриса?

— Нет, химик. Она второкурсница.

— Ну, я не знаю… — Регина Марковна задумчиво обхватила себя крест-накрест кримпленовыми руками. — Не знаю, что скажет Кривицкий. Зачем, скажет, нам самодеятельность?

— Не скажет, когда он увидит Марьяну! Ведь он не слепой!

— Он совсем не слепой, — с подчеркнутым выражением произнесла Регина Марковна. — И Надя совсем не слепая, Егор. Ну, нечего делать. Поеду сама. На дачу поеду. И пусть он решает.

— Я с вами!

— А вы мне зачем? Только портить.

Кривицкий в самом благодушном расположении духа лежал в шезлонге на террасе и покачивал коляску с Машенькой. Регина Марковна с приторной улыбкой на лице попросила мосфильмовского шофера подождать и решительно направилась к крыльцу.

— Регина Марковна! — прохрипел ей вслед шофер. — Я бы в закусочную съездил бы, а? Все равно вы с Федором Андреичем меньше, чем за час, не управитесь!

— Мне нужно пятнадцать минут, и не больше! — отчеканила Регина Марковна. — И сразу поедем обратно. Немедленно.

Кривицкий привстал ей навстречу.

— Посмотри, Федя, — поворковав над спящим младенцем, сказала Регина Марковна, — какую Марусю тебе предлагают. Что скажешь?

Надя появилась из сада с большими ножницами, которыми она подрезала «усы» на клубнике. Лицо режиссера Кривицкого вдруг словно бы заледенело.

— Вот это Маруся? — визгливо и резко спросил он, нахмурившись. — И что в ней такого, вот в этой Марусе?

— Ну, личико, Федя. Улыбка, фигурка…

При слове «фигурка» Надя бросила ножницы в угол и, демонстративно не произнеся ни слова, унесла с террасы свой располневший после родов стан.

— Ты смерти моей захотела, Регина? Теперь даже думать об этой не смей! Берите Радееву!

— Федя! Радееву? Она же ступить не умеет! Не то что сплясать или спеть! Куда ж нам Радееву?

Надя с уже заплаканным и распухшим лицом вернулась из сада.

— Не стыдно вам? Нет, вы скажите, не стыдно? Ведь Федя работает без выходных! Болеет! Врачи просто с ног уже сбились! А вы ему вечно какую-то подлость! Он вечно унижен, раздавлен, растоптан!

Она рывком развернула коляску с пискнувшей от неожиданности Машенькой и укатила ее в комнату.

— Ну, это всегда так… — промямлил Кривицкий. — Всегда, говорят, после родов бывает… Потом, говорят, организм восстановится…

— Конечно, конечно! Я, Феденька, знаю! Так как же с Марусей?

Кривицкий затравленно оглянулся и понизил голос:

— Назначь завтра пробы. Подъеду. Решим.

Глава 23

Хрусталев не находил себе места. Ко всем его тревогам и неприятностям прибавилось еще и то, что, оказывается, Егор сходит с ума по его женщине. Как будто он сидел за столом и ел свой обед, а в эту секунду по плите пробежала мышь и сразу куда-то исчезла. После этого есть расхотелось и каждый кусок начал застревать в горле. Он вдруг представил себе, как вихрастый и возбужденный Мячин обнимает Марьяну потными руками и своим слюнявым ртом дотрагивается до ее губ. Его передернуло. Вернувшись с «Мосфильма», где он напрасно потерял время, потому что никаких съемок так и не было, но они с Люсей долго и нудно обсуждали детали натуры, он лег на тахту и достал новую бутылку пятизвездочного. В дверь позвонили. Марьяна стояла на пороге, бледная, в очень красивом белом платье с черными кружевами по вороту. Он внимательно осмотрел ее с ног до головы.

— Куда это ты нарядилась? Ко мне?

— К тебе.

Опять ее губы дрожат. И что теперь делать? Он очень хотел ее. Очень. До остервенения хотел, но при этом… Зачем ему эта овечья покорность? Потом, после страсти, наступит досада. А может быть, даже и злость, раздраженье. Она ведь девчонка, она влюблена, глядит на него снизу вверх, еле дышит. При этом в ней есть что-то просто волшебное: ладонью слегка проведет по груди, и он весь в мурашках, весь тает.

— Пришла? Заходи, — сказал он, усмехнувшись.

— Ты можешь, конечно, меня просто бросить, — сказала она. — Просто бросить, и все. Но мне так хотелось взглянуть на тебя. Взглянуть, попрощаться и сразу уйти.

Он с силой втянул ее в квартиру, поднял на руки (хорошо, что не успел напиться!) и положил на кровать.

— Пожалуйста, ты не бросай меня, ладно? — шепнула она. — Не могу без тебя.

Было бы лучше, если бы Марьяна догадалась исчезнуть вскоре после того, как все закончилось. И он бы заснул крепким, радостным сном. Каким спят мужчины, когда все закончится. Но она не знала самых простых вещей и не понимала того, как он устроен. Ей хотелось быть рядом с ним, и надеть его рубашку на свое голое тело, и проверить, что есть у него в холодильнике, потому что он так сильно похудел за эти три дня. Она все и сделала так, как хотела: надела рубашку на голое тело, открыла его холодильник, проверила, потом ужаснулась тому, что там пусто, и сразу сказала, что купит продукты и все приготовит…

— Какие продукты? — спросил он, мрачнея. — Пойдем перекусим…

— А после вернемся сюда?

— Ну, не знаю… Работы по горло.

— Конечно, работай! — Она улыбнулась. — Но, знаешь, тут рядом готовят служебных собак. Ты не знаешь?

— Собак? — спросил Хрусталев и зажег сигарету.

— Вот видишь? Ты даже об этом не слышал! Пойдем тогда в клуб, познакомишься с Темой.

— С каким еще Темой?

Блестя глазами, она торопливо рассказала ему, как любит собак, и вообще всех животных, и как они с Санчей просили собаку, но у бабушки начинается астма от шерсти, поэтому дома собаку держать нельзя, и она еще в школе записалась в этот клуб, где собаки проходят подготовку к военной службе, она записалась, чтобы ухаживать за этими собаками, расчесывать их, и кормить, и ласкать, ведь им не хватает внимания и ласки, и Тема был просто щенок, неуклюжий, смешной и чудесный щенок, но к военной службе он с самого начала был непригоден именно из-за этой своей медлительности и неуклюжести, поэтому на него, в конце концов, махнули рукой, но оставили здесь, при клубе, и раньше она навещала его два раза в неделю, а с тех пор, как появился Хрусталев, совсем забросила, и Тема, конечно, ужасно соскучился.

— Пойдем, ты полюбишь его. Он чудесный! Мне в прошлом году его дали на день. Мы взяли со Светкой такси и поехали в Серебряный Бор. И я пошла плавать. И, знаешь, у него началась истерика. Он выл на весь лес, все сбежались. Потом он доплыл до меня и начал спасать. Я, правда, чуть не утонула тогда. Он лапы свои положил мне на плечи и стал разворачивать к берегу. Ужас! Кричу ему: «Тема! Не смей! Я плыву!» А он воет, лает, чуть не захлебнулся!

Конечно, было бы в сто раз лучше, если бы они уехали в Ленинград. Там бы, наверное, все то, что происходит с ним сейчас и о чем он не может рассказать никому, не накатывало бы с такой силой. А здесь он постепенно начинает чувствовать себя как червяк под микроскопом. Почему он постоянно раздражается на эту девочку, милее которой не бывает на свете? Почему он сказал ей, что они не вернутся обратно к нему, не разрешил сварить какой-нибудь суп, почему им было не остаться вместе до утра? Она щебетала и смеялась, заглядывая ему в лицо и блестя глазами, а он вышагивал рядом, курил одну сигарету за другой и машинально кивал головой, делая вид, что прислушивается к ее доверчивому щебетанью…

Они подошли к ограде мрачного административного здания с вывеской «Клуб собаководов», Марьяна показала сторожу пропуск, сказала, кивнув на Хрусталева, «он со мной», и тут же огромная, лохматая овчарка вылетела из будки и с радостным лаем бросилась им навстречу. Марьяна, раскинув руки, опустилась на корточки, и собака моментально облизала ей все лицо.