Читаем без скачивания Охотники за джихами - Константин Иосифов

Вот тогда-то Миша бросил пару подушек на диван, прилёг на них в позе Глинки, взял в рот карандаш и устремил задумчивый взгляд в пространство. И тут он понял секрет писания этой проклятой статьи. Надо просто рассказать всё, как было: и как Адгура не принимали в общество, и как он полез искать клад, а нашёл грот, и как…

Миша выхватил изо рта карандаш и с невиданной лёгкостью застрочил в тетрадке. Он заканчивал одну фразу — и вторая просилась на кончик карандаша. Он уже дошёл до того места, когда Адгур стал откапывать клад, и тут вспомнил: ведь Адгур просил никому не рассказывать о своём кладокопательстве. Нет, не годится выдавать тайну друга. Вот если бы написать о том, как Друг искал крота, а нашёл джиховскую стоянку. Друг не обидится, он же собака, а собаки на такие вещи не обижаются.

Два дня Миша ходил сам не свой. Он удил бычков и вместо поплавков видел перед собой голову пещерного медведя или черепок. Он сидел на уроке географии и записывал на обложке учебника о том, как они с Адгуром учили Друга производить раскопки. Он сочинял примеры по русскому языку для мамы, и эти примеры больше относились к раскопкам, чем к грамматике.

Теперь он окончательно и бесповоротно понял — быть ему, если не Жюль Верном или Майн Ридом, то, во всяком случае, писателем-путешественником. Надо только подрасти немного — годика на два, на три.

Но вот статья готова. Остаётся придумать писательскую фамилию, ибо «Капелюшников», или «Капелюха», для писателя никак не годится. И тут оказалось, что придумывание писательской фамилии не такое простое дело, как думают некоторые.

Миша перебрал десятки вариантов. Тут был и «Адлерский», и «Псоуский», и «Мзымтинский», и «Археологов», и «Раскопников», и даже «Спелеологов-Карстский».

Положение спас Друг. Он сел против Миши и, перекосив физиономию на сторону, стал чесать задней лапой за ухом. И тогда Миша понял — вот кого надо увековечить своей писательской фамилией: «М. Друг-Дружковский»! Лучше не придумаешь, хоть год думай, хоть два!

Он переписал в общую тетрадь статью и вывел на обложке красной тушью: «Полное собрание сочинений М. Друг-Дружковского (Михаила Капелюшникова, VI кл. Б). Том I».

На следующий день, улучив момент, когда Нелли была одна в пионерской комнате, он вручил ей тетрадь.

Тут должна была начаться, по всем расчётам, слава, но, увы, вместо славы и почёта пришли одни неприятности и разочарования.

Нелли не прочла залпом статью, не полюбовалась на его писательскую фамилию, не сказала: «Я ни минуты не сомневалась в вас. И напишите, пожалуйста, обо мне. Вы так хорошо пишете». Нет, не глядя на него, не глядя на тетрадь, она сунула ему длинную полоску бумаги и приказала:

— Перепиши статью на эту полоску. У тебя хороший почерк?

— Плохой, — сказал обескураженный Миша.

— Я в этом не сомневалась. Придётся переписывать самой! — И, высунув кончик языка, она засела за работу.

Когда статья была переписана и точно вошла в отведённое ей место между карикатурой на подсказчиков и другой, на противников разоружения, да так удачно, что не надо было ничего добавлять или урезывать, Нелли сказала:

— Вот это работа! Вот это я понимаю! Тютелька в тютельку! Ну ладно, пиши продолжение. И чтобы было такой же длины. А кто это Друг-Дружковский? Ты, да?

— Ну, я…

— Так ты же Капелюшников.

— А это у меня писательское имя. А что, разве нельзя?

— Ага! Псевдоним, значит! Так запомни — никаких псевдонимов, пока я жива! Запомнил? — И Нелли зачеркнула «Друг-Дружковского» и написала «Миша Капелюшников».

Миша даже расстроился. Что же это такое получается? Статья нравится редактору только потому, что она нужной длины. И даже хорошего псевдонима придумать не дадут. Разве это дело?

И Адгур повёл себя совсем не так, как хотелось бы. Как только газета была вывешена, он, взволнованный, прибежал к Мише.

— Про Дружка так написал, — заявил он обиженным тоном, — а обо мне ни слова. А ещё другом называешься. Рассказал бы, как я клад искал. Разве не интересно?

Арсен высказался неопределённо. Он хлопнул Мишу по плечу и изрёк:

— Ну, мореплаватель и плотник. Новое увлечение? И надолго?

Хорошим был отзыв мамы, но, честное слово, лучше бы она молчала, чем говорить такое, да ещё при всём честном народе.

Раздав ученикам тетради с домашними сочинениями на тему «Наш совхоз», она вытащила тетрадь Миши уже тогда, когда он стал надеяться, что она вообще не будет обсуждать его работу сегодня или же заговорит о ней дома, с глазу на глаз.

Вера Ивановна разобрала по косточкам его сочинение и доказала, как дважды два — четыре, что оно никуда не годится. Из её слов получалось, что оно написано суконным языком (уж не крепдешиновым же языком прикажете писать!), что писал он второпях, лишь бы отделаться от неприятного задания (а ты не давай неприятных заданий), что перед своим умственным взором он не видел того, о чём писал (хоть бы вначале толком объяснила, что это за штука такая — умственный взор, и что делают другие писатели со своим умственным взором).

Разругав сочинение на чём свет стоит, она сказала не своим, милым, домашним, голосом, а скрипучим, учительским, против которого не возразишь:

— Вот что, Капелюшников! Я хотела поставить тебе пятёрку за сочинение о совхозе. Но я прочла твою статейку в газете. Ты можешь писать лучше, чем ты обычно пишешь. Я тебе поэтому поставила тройку. Но помни, если твои последующие работы будут на таком же уровне, как твоё домашнее сочинение, то ты не будешь вылезать из двоек. Всегда пиши так, как ты писал статейку, с вдохновением и обязательно держи перед умственным взором картину, которую ты изображаешь. Если автор не видит того, что описывает, то что спрашивать с читателя? Твоё домашнее сочинение — это выписка из бухгалтерской книги. Одни цифры!

Всю следующую перемену Миша ходил расстроенный. И действительно, кому приятно, когда у тебя такая нечуткая мама! Хоть все и говорят, что Вера Ивановна отзывчивая и добрая, а на деле она и добрая, и отзывчивая, и чуткая, но только к посторонним, а не к собственному единственному сыну.

Другая мама на её месте похвалила бы в школе за очерк, а дома разругала бы за домашнее сочинение. А она норовит ругать его в классе при ребятах. И что это за манера называть его в классе по фамилии? Всех ребят зовёт по имени, а ему, собственному сыну, — «Капелюшников! Ты почему не выучил «Выхожу один я на дорогу»? Двойку захотелось? Опять археологическое общество помешало? Вот поставлю вопрос, что тебе вредно быть председателем».

Оценить статью по достоинству смогли лишь ребята, так сказать, народная масса.

На переменах к Мише то и дело подходили мальчики и девочки из разных классов.

— А ты здорово написал про Дружка. Молодец твой Дружок!

— Слушай, Капелюха. А можно мою Жучку выучить, чтобы она золото или, ещё лучше, платину искала? Или другие полезные ископаемые? Вот здорово было бы, а?

— А ты рыбную ловлю описывать не будешь? Если будешь, то напиши про меня. Как я пять камбал за вечер поймал. Во-от такие камбалы!

Окончательно же Миша убедился, что у него есть писательский талант потом, когда он шёл из школы в сопровождении Друга. Он уже приблизился к дому, как услыхал разговор двух девочек из седьмого класса. Они говорили друг другу шёпотом, но таким громким, что Миша разобрал каждое слово:

— Смотри, Миша Капелюшников! Идёт и не здоровается.

— Совсем загордился. Земли под собой не чует.

— Это потому, что учителя говорят — у него талант есть.

— А ты почём знаешь?

— Ходила за мелом в учительскую и слышала.

Придя домой, Миша сейчас же сел за письменный стол с твёрдым намерением сегодня же написать о том, как они выкопали джиховские сосуды для выпаривания соли. Он отточил поострее карандаши, нахмурил брови, как Глинка на картине, но вдохновение на этот раз не приходило. В голову лезла всякая чепуха — о том, например, почему это Арсен назвал его мореплавателем и плотником, хотя он никогда не плотничал и в море ходил только на автомобильной камере, и что вот теперь придётся писать все сочинения по русскому с вдохновением. Всем ребятам разрешается писать без вдохновения, а ему — нет. И что надо сделать, чтобы приходило это самое вдохновение, и что за штука такая — умственный взор?

Миша бросил на диван подушки, прилёг на них, взял в рот карандаш, устремил умственный взор в пространство и постарался представить себе, как они тогда вытаскивали черепки. Но представлялось нечто совсем другое. Его новая статья уже помещена в газете, конечно, она всем понравилась. На перемене ребята наперебой поздравляют Мишу. Арсен предлагает ему: «Ты, вижу, не мореплаватель и плотник, а настоящий талант и гений. Так что давай описывай походы!» А мама, так та пришла на линейку и при мальчиках и девочках пожала ему руку и сказала, обращаясь ко всем: «Могу сообщить вам следующее… М. Друг-Дружковский — это мой родной сын, Миша. Вы все его знаете. Теперь он окончательно доказал, что перерос школьные сочинения. И я освобождаю его от них. Отныне он будет описывать только походы».