он не рвал на себе платье? – ну, и не рви! Не послушался мамыньки? – вот и досталось! мамыньке некогда заниматься глупостями: думать еще о тревожной деятельности своих ребятишек, когда у нее и своей тревожной деятельности с излишком: у нее вон и кофей перекипел, да и черти гости опять наехали. Очень достаточно, что третьего дня вечером, после полуночи, утомленная дневной беготней, засела она еще на целые часы и принялась дошивать Ванину рубашонку, да выставлять Васе на колено четырехугольную заплатку, в виде арестантской метки; а Вася уж опять выдрал эту заплату? – ну вот мамынька выдерет за это его самого с досады; потому что мамыньке некогда же заниматься только вечным чинением твоих штанишек: к ней вот опять едут еще гости, опять пить да есть! – Вот за все за это бедный Вася и сиди на цепи по-собачьи! Что делать! мамынька заковала. А за что? – ну попробуй-ка сделать такой вопрос, так, пожалуй, и сам тятя спустит еще шкуру дудкой! – А за что? – Да так – здорово живешь. За то, конечно, что Господь бог сделал их родителями, да отдал им Васю в дрессировку.
На нынешний раз и дрессировка-то была всех разов хуже: Васю даже не спустили с цепи до прихода отца с охоты.
Был уже поздний вечер, когда Евтушка залаял на дворе, голос отца послышался в сенях, – у Васи екнуло сердце.
Как стыдно было ему в эту минуту, как боялся он взглянуть на дверь, в которую должен был войти тятя, как неловко было ему с веревкой на шее (как будто бы он не знал даже причины, за что было дано ему такое украшение на шею); ему даже неловко было взглянуть на тятю, который везде брал его с собой и все ему показывал, который так ясно растолковывал ему, что стыдно и что не стыдно, который, наконец, так нежно любил и ласкал кротких и скромных детей Ивана Богданыча-столяра и так ненавидел и шугал разбойника рыжего Ваньку, да так шугал, что тот часто летал от него турманом с забору. Все представил себе Вася в эту горькую минуту; представил даже, что он теперь, с веревкой на шее, как будто и сам помахивает на Матюшку-разбойника, и тятя его будет так же ненавидеть и так же шугать.
И ко всему этому еще тяжело ныло сердце этого бедного мальчика: ныло оттого, что на него так осерчала нежная его любящая мама; ныло еще более оттого, что мама ничего с ним не говорила, мама даже грозила рассказать все отцу; ныло оно еще более оттого, что и тятя наконец на него осерчает так же, как милая мама. И вот как будто весь любящий его мир оторвался от его нежно-любящего сердца, и оставался он один-одинокий, не любимый в эту минуту даже и самим тятей, и самой милой мамой! Это ужасно!
После этого раздумья Васе стало еще грустнее, так что он наклонил голову, как будто хотел свой маленький носишко воткнуть в стол или себе в брюхо.
Еще грустнее стало Васе, когда Евтушка, нисколько не предчувствовавший Васиного несчастия, вбежал борзо с ягдташем, лизнул три раза Васю по мордочке, вильнул ему хвостом в знак свидания, и обнюхивая его кругом, еще и веселился.
Еще стыднее стало Васе, когда, вслед за Евтушкой, вошел и сам отец, довольный охотою и совершенно веселый и ласковый.
– А, сынок! ты здесь? Какого, братец, я тебе гостинца принес, – смотри-ка: вот славная какая штука-то! (И тятя выворотил из ягдташа ежа, который пополз по комнате, как барин в зимнем дорожном платье.) А ты, братец, и не встретил меня сегодня? Хорош, голубчик!..
– Да как ему встретить-то? ты посмотри-ка на него! – зарычала сурово сердитая мамынька.
– Ба! это что значит? Ты никак на веревочку зацеплен? а?.. За что это, мать? а? Расскажи-ка, брат!
Вася заплакал.
– А я еще было и гостинца принес, как порядочному человеку.
– Я от него совсем отступаюсь, и вот тебя только ждала: нечего с ним больше биться – ни платья, ни обуви, ничего на него, разбойника, не наготовишься, – все как огнем горят на нем; просто засади ты его, головореза, учиться!
И как страшное слово «засади» с таким скрежетанием зубов прошипела мамынька, что Васю будто спрыснуло холодной водой, так что волосенки поднялись на макушке, и у Васи второпях мелькнула страшная мысль: «этакая беда стряслась надо мной; упрячут верно меня, голубчика, подальше, нежели в острог. Вон как мама зубами-то скыркнула».
А когда отец, снимая долговязые сапоги охотничьи, прибавил: «что же? это недолго сделать: отец вон крестный здесь; попросить его ужо – вот и только», – Васю обдало варом и он горько заплакал.
– Ну, а ты молчи, брат, пока цел; не бит еще, так не напрашивайся; а то ведь ты знаешь меня, я, пожалуй, и прутом попотчую как-раз.
Вася знал обычаи отца: наскоро вытер слезы кулаком, чтоб угодить ему, перестал даже всхлипывать, подумывая: «Ведь он любит, когда я слушаюсь, – ну, авось взмилуется и не засадит меня учиться? А то как бы совсем забыл, вот бы штука-то славная, – это еще бы лучше было». И при этом Вася пришипился[8], совершенно замолчал и языком достал со щеки остальную слезу.
Но и это не помогло; дело было совершенно кончено. Вечером же Павел Кузьмич передал куму Федосию Лупычу давно желанную мысль – поучить маленько Васю грамоте. А кум был такой злодей против Васи, что тотчас же сразу и сказал:
– Дельно ты, кум, придумал; право, дельно. Я давно и сам хотел тебе посоветовать; что мальчишке повесничать? Наука, брат, как так ни говори – дело доброе.
«Вот, вот он, тот ответ, которого я добивался от кого-нибудь!» – подумал Павел Кузьмич, глубоко вздыхая. – «А в самом деле, что мальчишке повесничать? Ведь он правду говорит, – человек он умный, на ветер слова не выпустит. Попытать никак – приняться уж и мне за мальчишку, – чего еще откладывать дальше?»
И тятя тотчас принялся просить крестного вплотную:
– Пожалуйста, уж, куманек, сделай такую божескую милость, не оставь… Я уж тебе…
– И не проси, кум, нечего тут еще… Ведь ты меня знаешь! Просто приводи его завтра – да и дело с концом. Свои люди – ведь как-нибудь сочтемся.
Тятя после того безответно и глубоко задумался.
– Ну, буди его святая воля!.. – сказал он наконец и сильно махнул правой рукой.
Глава IV
– Что, брат, промыслил еще?.. Молодец! – говорил утром Павел, похваливая кота Ваську, который волок по избе крысу величиной
