условиях труда, но и для достижения политических целей. Это был единственный способ добиться чего-либо в этой системе: политическая массовая забастовка, утверждала Люксембург, соответствует условиям времени и является перспективным инструментом борьбы для достижения социальной революции[28]. Хотя руководство партии отвергало это, марши СДПГ и радикальные тона ее левого крыла вызвали длительные опасения как в буржуазном, так и в консервативном лагере и вновь усилили анти-социал-демократические настроения. По существу, из этого ничего не вышло – консерваторы отвергли даже самые минимальные изменения в избирательном законодательстве, буржуазное движение за избирательное право отказалось от борьбы, а канцлер отозвал свой законопроект и впредь избегал вносить законопроекты, которые могли бы встретить сопротивление консерваторов.
Была ли Германская империя все еще управляемой? Очевидно было, что существенные реформы в области финансовой политики, конституционного положения канцлера и рейхстага или по вопросам об Эльзас-Лотарингии и об избирательном праве вряд ли могли бы получить большинство в рейхстаге. Попытки добиться перемен проваливались из‑за права вето противоборствующих сил. Политическая система, очевидно, была уже не в состоянии направлять высвободившиеся за последние двадцать пять лет силы в обществе, экономике и культуре, а также во внешней политике, и адекватно реагировать на огромные изменения в обществе.
Несколько огрубленно говоря, в Германии 1910 года существовало три варианта выхода из этого политического застоя: подавляющая часть немецкой буржуазии по-прежнему считала империю наиболее успешным политико-социальным образованием модерной Европы, несмотря на все противоречия и блокады. Национал-либералы, часть центра и левые либералы, соответственно, рассчитывали на то, что взрывная сила социальных различий постепенно ослабнет, а подъем СДПГ замедлится благодаря бурному экономическому подъему и сопутствующим процессам социального прогресса, а также активизации социальной политики и успехам в мировой политике. Таким образом, авторитарно-конституционная система будет последовательно парламентаризироваться, но не обязательно демократизироваться. Поэтому необходимо было лишь следить за тем, чтобы не было крупных вспышек в политической жизни и социальных конфликтов.
Консерваторы же продолжали заигрывать с авторитарным режимом, которому они отдавали предпочтение с 1870‑х годов: верховенство короны, военных, дворянства и министерских чиновников; бесправие рейхстага; агрессивная внешняя политика. Однако, учитывая сложившийся расклад сил, этого можно было бы добиться только с помощью государственного переворота и идя против подавляющего большинства населения. В 1910 году какие бы то ни было предпосылки для этого отсутствовали.
Наконец, социал-демократы теоретически сосредоточились на революции и социализме, а практически – на парламентаризации и реформах. За этим стояли два все более непримиримых варианта: с одной стороны, позиция левых, которые делали ставку на кризисное обострение противоречий, которое привело бы к краху всей системы, к революции и установлению парламентско-демократической или социалистической республики по образцу России 1905 года. С другой стороны, на правом крыле СДПГ – и все больше среди части левых либералов после их фиаско на выборах 1910 года – росло понимание того, что крупные изменения могут быть достигнуты только через новое большинство, через союз буржуазии и рабочего класса. Но завоевание такого большинства на выборах, конечно, потребовало бы много времени – в том числе и для того, чтобы добиться готовности и понимания такого варианта как среди либералов, так и среди социал-демократов. Затем, однако, через парламентское большинство был бы запущен ускоренный процесс внутренних изменений, который в конечном итоге привел бы к демократической системе правления и сглаживанию социальных противоречий.
Однако выборы в рейхстаг 1912 года, казалось, в равной степени подтвердили все надежды и опасения. Здесь СДПГ праздновала настоящий триумф, набрав почти 35 процентов голосов. Она увеличила число своих мандатов с 43 до 110 и, таким образом, получила не только больше голосов, но и больше всех мест и стала самой сильной парламентской фракцией в рейхстаге. Без социал-демократии ни одно объединение не имело большинства мест в рейхстаге – ни черно-голубой блок, ни сочетание либералов и консерваторов. Однако до леволиберального большинства было еще далеко. Таким образом, хотя СДПГ занимала значительные позиции в парламенте, она не была достаточно сильна, чтобы взять дело в свои руки. С другой стороны, большинство за социал-демократами было только в одной области – политике вооружений. Во всех остальных областях имперское правительство и рейхстаг были способны действовать лишь в ограниченной степени.
Что касается социал-демократии, то результаты выборов подтвердили ожидания тех, кто рассчитывал, что в обозримом будущем эта партия будет иметь большинство в парламенте. «Можно почти рассчитать, когда наступит день, когда за нами будет большинство немецкого народа», – заявил депутат рейхстага Густав Носке, уверенный в победе[29]. Для такого прогноза действительно были все основания, и ужас справа был соответственно велик. Если можно было рассчитать, что не позднее следующих выборов (1917) у Германской империи будет парламент с социал-демократическим большинством, то было ясно, что все попытки сдержать рабочую партию внутрисистемными средствами тщетны.
РАДИКАЛЬНЫЙ НАЦИОНАЛИЗМ
Это соображение привело к зарождению четвертого варианта. Ведь после выборов 1912 года все больше утверждались те правые силы, которые критиковали политику канцлера за излишнюю готовность к компромиссам и призывали к радикальному разрыву с системой. Показательным здесь было то, что традиционные границы между правительством империи и новыми националистическими массовыми движениями начали стираться, и стали проступать очертания нового правого крыла, радикально настроенного против социал-демократии, против культурных явлений, сопутствующих эпохе модерна, и в поддержку оголтелого национализма, на периферии которого теперь было все больше фёлькишей. Это означало, что теперь признаком немца считались не место жительства, не культура или язык, а происхождение. А эта позиция, в свою очередь, означала враждебность в отношении, во-первых, иностранцев, живших в Германии, – прежде всего, польских сезонных рабочих, – а во-вторых, в отношении группы германских граждан, которые, согласно такому взгляду, должны были быть исключены из немецкого народа: евреев.
Через несколько недель после январских выборов 1912 года лидер Пангерманского союза, адвокат из Майнца Генрих Клас, опубликовал под псевдонимом книгу «Если бы я был кайзером», которая привлекла большое внимание и за два года вышла четырьмя изданиями[30]. В ней он резюмировал все расхожие оценки и требования ультраправых. Основываясь на результатах выборов в рейхстаг 1912 года, которые он называл «еврейскими выборами», Клас заявил, что все в Германии, кто обладает собственностью и образованием, ощущают угрозу и бесправие и разочарованы политикой имперского правительства. Огромный экономический подъем последних десятилетий, продолжал он, привел к бегству масс людей из сельской местности в города, вследствие чего они утратили родину и чувство привязанности к ней. Индустриализация и урбанизация сделали возможным подъем социал-демократии и в то же время ослабление здоровья народа. Быстрое развитие крупной промышленности уничтожило средний класс. Страсть к роскоши и гедонизм проникли
