Я с трудом заставляю себя сидеть. Голова кажется слишком тяжелой для усталой шеи. Фрэнк плюхается рядом со мной, упирается локтями в колени. Бейджик участника так и висит на шее. Он смотрит на стандартный отельный ковер, который мы видели тысячу раз, во всех концах земли, и выглядит очень взрослым и серьезным. В полумраке заметно, как резко очерчены его скулы. Я медленно опускаю голову на плечо брата, обтянутое футболкой цвета флага Бразилии, и он поворачивается, чтобы обнять меня.
Как раньше.
Глава 19
Вирджиния, США, 12 лет
Я так часто вру, что родом из этой страны, что она должна казаться мне родной. Стоя на террасе нашего нового дома в Вирджинии и оглядывая бассейн, я кладу руку на грубое дерево перил и слушаю, как вздыхает в деревьях ветер. Лес кажется бесконечным и таинственным, в тенях зарождается вечер.
Наш дом идеален, как на картинке или на старой фотографии, и кажется, будто в нем живут счастливчики.
— Что ты делаешь! — доносится голос папы с подъездной дорожки, где они с мамой разгружают машину.
Я иду к ним, готовая отвлекать или помогать, но, когда захожу за угол, вижу, как он хватает ее за руку и грубо отталкивает в сторону. Быстро убрав с его пути чемоданы, я оглядываюсь. Нас закрывает густая зелень дубов и елей. К тому же соседи, если они у нас вообще есть, слишком далеко, чтобы что-то рассмотреть. Значит, никто не заметил наших проблем. Но, коснувшись дверной ручки, я оборачиваюсь, оглядываю лужайку и вдруг понимаю, что полная изоляция, может, не так и хорошо.
Сейчас мы совсем рядом с Вашингтоном, и близость к политической силе основная причина нашего переезда. Когда мы нашли папу в Париже, он решил, что пора обосноваться в стране, где можно спрятаться и одновременно заработать, — то есть в США.
Папа проглядывает рассылку из синагоги. Мы сидим рядышком на арендованном диване в комнате, которую американцы называют «общей». Почти все серьезные игроки из Вашингтона живут в симпатичных пригородах Вирджинии, и некоторые из них посещают наше будущее место для молитв.
— У тебя есть план? — спрашиваю я, собирая волосы в хвост.
— Посмотрим. Для начала просто вольемся в струю и займемся налаживанием связей.
Я ухожу в свою комнату, закрываю дверь и встаю перед зеркалом, расправив плечи. В последнее время в моих глазах все заметнее проступают тьма и тревога. Радует только то, что никто другой этого не замечает. Даже на тренировках, где я провожу по пять часов в день. Я прячу все неприятное в маленькие тайники глубоко в голове. И я так поднаторела в умении казаться веселой, что порой убеждаю в этом даже саму себя. Иногда меня это пугает: я отлично научилась игнорировать собственную душу.
Когда на стенах дома в Вирджинии впервые появляется кровь, это меня шокирует.
Кьяре приходится сидеть на диете, чтобы лучше выглядеть при подаче заявки на политическую стажировку в начинающейся президентской кампании. Конечно, папа помогает ей подавать документы в обе партии. Но Кьяра не понимает, насколько важна в этом деле внешность. Она тайком поедает шоколадки и белый хлеб, а потом жалуется, что с ее метаболизмом что-то не так.
— Просто ты врешь и жрешь всякий мусор. — Кьяра с папой стоят внизу, а я наблюдаю за ними с лестницы. Все, содержащее сахар, по-прежнему строго запрещено. Это, конечно, странно, если принять во внимание, что Фрэнку уже двадцать два, а Кьяре двадцать четыре. Но папа тверд, как железо.
— Нет, — неуверенно возражает она.
И тут я слышу странный и жуткий звук, с которым плоть врезается в неподвижный предмет. Кьяра сползает по стене. Я пытаюсь вдохнуть, но легкие меня не слушаются. Он поднимает ее рывком, и в этот момент на лице Кьяры мелькает странное выражение — она примеряется и пинает его в колено. Нет! Он не успевает среагировать, а я уже знаю, что это только его раззадорит. Вспышки гнева стали чаще, и когда он так себя ведет, нужно просто терпеть и не показывать слабость — и уж точно не сопротивляться.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Он сильно бьет ее в лицо. Брызжет кровь, и на стене появляется мерзкое красное граффити. Дальше следует короткий апперкот в живот, она складывается вдвое и медленно опускается на пол. Отец стоит над ней, сжав кулаки. Я слышу, как он тяжело дышит через нос. Вены на его шее вздулись.
— Не смей мне врать!
Она поднимает голову. Изо рта у нее течет кровь, но выражение лица Кьяры пугает меня: на нем читается неприкрытое обожание.
— Не буду, папочка, — говорит она нежным голосом.
Отец разворачивается и замечает меня, замершую на лестнице.
— Иди к себе! — кричит он.
Я с трудном переставляю ноги, словно забыла, как это делается. Оглянувшись, вижу, что они обнимаются.
Меня выдвигают на звание обладателя лучшей улыбки в воскресном кружке иврита, и я, скорее всего, выиграю. Очень надеюсь, что так и случится. У меня в запасе меньше шести месяцев, чтобы научиться читать и петь на иврите и пройти бат-мицву — иудейский ритуал совершеннолетия, который проводится в тринадцать, то есть когда ты максимально неловкая и неуклюжая. В ходе ритуала приходится вести службу перед всем собранием.
Дома у меня никогда не хватает времени проанализировать новые установки — моментально появляются другие и выбивают меня из колеи. Родители постоянно ссорятся. Иногда папа не кричит, но напряженная тишина кажется еще хуже. Мама как будто выцвела под гнетом всего, о чем она не говорит вслух, и я знаю, что Фрэнк ее презирает за то, что она никогда даже не возражала отцу. Уже почти пять лет папа не говорит ему ни слова. Они живут в одном доме, но у брата нет права голоса. Как-то днем Фрэнк, идя по коридору, вдруг останавливается и, ударив по стене — на этот раз специально, — рассаживает руку. Он мечтает уехать в колледж, но папа хочет за ним приглядывать, и Фрэнк остается дома.
— Я хочу выбраться отсюда! — Глаза Фрэнка сверкают в нескольких дюймах от меня. — Или уничтожить все это. Я пойду в полицию!
Мы стоим в коридоре, с его руки капает кровь. Я смотрю на Кьяру — она улыбается. Это его первая угроза… Нам? Отцу? Семье? Я не знаю точно, но, скорее всего, первая. На этот раз ей даже не пришлось его провоцировать, он сам себя выдал. Я быстро тянусь к плечу Фрэнка, но он уворачивается и резко произносит:
— Я не шучу.
— Все будет хорошо. — Я смотрю на него снизу вверх. — Стену починим.
— Да плевать мне на стену! — Он убегает и хлопает дверью.
Я знаю, что он не шутит, и это меня пугает.
К моему удивлению, папа списывает дыру в стене на отсутствие самоконтроля со стороны Фрэнка. Еще удивительнее то, что он решает записать его на интервью в Иешива-университет — ортодоксальный иудейский колледж в Нью-Йорке. Конечно, это не нормальное студенчество, на которое Фрэнк так надеялся. А потом папа обнаруживает, что в Вирджинии есть ортодоксальные школы для девочек — старшая и средняя.
Он велит мне в понедельник одеться как можно скромнее. Мы собираемся на встречу со старшим раввином. Я всегда хотела ходить в нормальную школу, но мне сложно представить, что это случится одновременно со мной и Фрэнком.
Пройдя мимо недавно зачиненной дыры в стене, я стучу в его дверь.
— У тебя все получилось, — говорю я, садясь на пол.
Он холодно смотрит на меня, встает из-за стола, где раскладывает таблетки натурального энергетика — его недавняя бизнес-идея, — и присаживается рядом.
— Ты так это видишь?
— Наверное? — с сомнением говорю я и принимаюсь щипать ковер.
— Это часть отцовского плана. Даже если в нем нет смысла, мы должны заткнуться и делать, что нам скажут. Я проникну в еврейскую общину Нью-Йорка, где много могущественных людей. Наша психопатка-сестра влезет в политику насколько сможет. А тебя отправят в эту школу, чтобы ты делала там то, что умеешь лучше всего.
— Ты о чем? — хмурюсь я.
