Уж около месяца работаем мы в Киевском театре миниатюр. Ежедневно даем не менее двух спектаклей. В субботу и воскресенье по три. Но на каждом спектакле зал переполнен. За квартал от театра во всех направлениях жаждущие попасть на «Синюю блузу» спрашивают лишние билеты.
По дороге на последний спектакль гастролей в автобусе между Грановским и местным театральным администратором возник разговор.
– Приезжайте еще, – сказал администратор. И добавил: – На недельку.
– Почему на недельку? Уж ехать, так на месяц.
– Боюсь, что вы исчерпали зрительский ресурс. Семьдесят спектаклей дали – всех желающих охватили, На неделю еще, может, и хватит зрителя, а дальше пойдет работа в полупустом зале…
– Оставьте… Уверяю вас, и месяц и два будем работать, и в последний день публика станет ломиться так же, как ломилась в первый.
– Не спорьте со мной, я лучше знаю своего зрителя…
– А я как раз готов с вами поспорить.
– Гм… – Администратор достал из кармана массивные золотые часы, подкинул их на ладони и, неторопливо почесывая затылок, проговорил: – Давайте так… Осенью я вам устрою ангажемент на те же семьдесят спектаклей. Если вы окажетесь правы, я отдаю вам эти часы.
Мы слушали этот разговор и посмеивались, не принимая слова администратора всерьез. Но…
Осенью наша группа еще раз посетила Киев, и оттуда Грановский увез «трофей» – золотые часы администратора Киевского театра миниатюр. Миша категорически отказывался от сего приза. Но администратор заявил, что речь теперь уже идет не о часах, а о его верности собственному слову.
Большим успехом у зрителя пользовалась знаменитая впоследствии танцевальная пара – Анна Редель и Михаил Хрусталев. Но, кажется, приглянулась публике и другая – Елизавета Иванова и Михаил Сушков.
Прима-балерина московской оперетты Елизавета Иванова оказала мне большую честь, взяв в партнеры. Несмотря на то, что в ГИТИСе довольно успешно занимался танцем, овладевал искусством поддержек, я все-таки с немалым трепетом отнесся к этой работе. Лиза успокаивала меня, говорила: бывший ее партнер много хуже. Мне, однако, не улыбалось положение «лучше плохого», и я буквально болел этим номером.
Он начинался с индийского танца, обильно насыщенного поддержками. Затем трансформировался в чарльстон, а из него в матросское «яблочко».
Наш реквизит лежал на стульях, стоявших в глубине сцены. Отработав индийский, бросался к ним, сбрасывал чалму, золотую парчу, сдергивал со щиколоток зажимы, собиравшие клеш в шаровары, и публика, как ни напрягалась, не могла узнать в пижоне, облаченном в широченных плечей сиреневый пиджак и белые клеши, только что мелькавшего перед ней индийского факира. Подобное превращение происходило и с моей партнершей. Затем так же мгновенно, у тех же заветных стульев оборачивались мы и матросами.
Секрет такой скорости в специальной конструкции костюмов, которые в театре называют аппликативными.
Куда труднее давался внутренний переход в новый образ – перевоплощение из напыщенного, неторопливого факира в вертлявого фата, танцующего бесшабашный чарльстон, и отсюда в лихого матроса…
Первое время я ощущал эти переходы чуть ли не физически, как при резком тормозе. И смена музыки, смена характера движений вызывали неприятное чувство. Оно усугублялось сознанием того, что сажаю кляксы на весь номер – каждое начало получалось вялым, неточным, неэффектным. Но потом привык, и мне даже нравился этот пружинистый «переброс».
Я начал учиться танцу поздно – в двадцать два года. Однако не на пустом месте. Спорт оказался неплохой платформой… Во всяком случае, тем из моих гитисовских товарищей, кто прежде спортом не занимался, танец давался гораздо хуже.
…«Синяя блуза» объездила всю страну. Мы работали не только на крупных площадках. Случалось, на полустанке загоняли платформу в тупик и на Ней играли спектакль. Разумеется, шла лишь та часть программы, которую возможно выполнить на такой сцене.
В 1927 году начались зарубежные гастроли. «Синяя блуза» отправилась в Германию. Я, к сожалению, поехать не смог – подоспели выпускные экзамены в ГИТИСе, поэтому пришлось вообще уйти из труппы.
Однако со сценой я не расстался, поскольку сразу получил приглашение в оперную студию «Музыкальная драма». Руководитель, известный дирижер А. Б. Хассин и заведующий постановочной частью артист Большого театра В. Л. Нардов предложили мне спеть партии Онегина, Спаланцини из оффенбаховских «Сказок Гофмана»… Ставили здесь «Паяцы» Леонковалло, «Севильского цирюльника» Россини. Вокал – моя основная специальность, поэтому вряд ли стоит говорить о том, какое удовольствие доставила мне работа в опере, особенно исполнение партий под оркестр. Но длилось это недолго – в конце 1928 года «Музыкальная драма» распалась. Два года арендовала она помещение в ГИТИСе, проживая здесь на птичьих правах. Но учебный процесс института расширялся, росла численность студентов, а с этим подрастала и нужда в классах. Словом, ГИТИС отказал нам в помещении…
В 1929 году меня снова позвали в «Синюю блузу». Я проработал здесь до 1932 года, пока и она не распалась. Жаль, но это случилось… Исход, пожалуй, диалектичный и вполне ожидаемый.
«Блуза» себя изжила. Ее затопило наводнение, которое она сама же и вызвала… Черный костюм косили всегда и, наверное, еще долго будут носить. Какой-нибудь в искорку быстро выходит из моды. «Синяя блуза» была слишком специфичной, броской. Слишком много людей натянуло ее на себя. И она приелась. Возникло ощущение тривиальности, надоевшего штампа. Актеры стали разбегаться по разным театрам – брали их с удовольствием. Заменить же их оказалось делом, увы, нелегким – универсалы! На том и закончил свое существование этот шумный и нашумевший театр…
Отдача
За окном вагона неслась лоскутная, по-майски пестрая земля. Неслась под перестук колес, под резкие, визгливые вскрики паровоза. И чудилось мне, что она бежит от меня – безоглядно назад, в мою прошлую жизнь. Земля догоняла прошедшее время, а поезд неуклонно вез меня в будущее… Поезда никогда не двигаются вспять – только вперед. И этот вез меня убежденно, бесповоротно, с пугающей однозначностью… Вперед! Выбор сделан!
Паровоз тащил меня вместе с моей тяжестью на душе ровно, легко и уверенно – его эта тяжесть не утомляла. А я думал: не вернуться ли к начальной точке – туда, где сделан выбор? Не перерешить ли? Но… поезда не ходят вспять…
Бывают судьбы спокойные: родился, учился, поступил на предприятие… и с него же ушел на пенсию…
Моя судьба оказалась непоседливой, ветреной, с уймой поворотов, зигзагов. Единственно постоянная черта в ней заключалась в том, что она избрала некий меридиан, пролегавший вдоль передовых позиций времени, и по нему бросала меня с места на место.
Осенью 1934 года глазастая, всеведущая судьба бросила меня в мир фантастический. Обыватели «реалисты» принимали меня за великовозрастного фантазера-лгунишку, когда рассказывал им о собственных рабочих буднях. В отличие от нынешних поколений, которых ничем не удивишь, человечество в ту пору еще нe утратило способность разевать рот от изумления.
Сказочный мир расположился на улице 25-го Октября, в здании, что напротив ГУМа. И каждый день, являясь сюда на работу, в распоряжение режиссера Виктора Геймана, я переживал чувство, похожее на то, что испытывали, вероятно, древние жрецы, считая себя избранниками божьими. Поражало не столько само чудо, сколько тот факт, что именно я попал в число немногих людей, которые опускали в купель это новорожденное дитя. Удивительный жребий: оказаться у самых истоков новой эпохи! Повторяю: современника трудно удивить. Но он все-таки удивится, когда узнает, что рождение советского телевидения относится к 1934 году.
Да, осенью 34-го я вместе с Розовской-Прониной, впоследствии известным педагогом по классу вокала, преподавателем института имени Гнесиных, исполнял сцену из «Евгения Онегина», пел «Вы мне писали, не отпирайтесь…» перед телекамерой и на небольшом, подобном кавээновскому, экране видел свое изображение.
Я ушел с головой в это новое дело, порою сутками не вылезал из лаборатории, забывая даже о спорте. Но старая любовь, говорят, не ржавеет…
В 1935 году из Свердловска в ВСФК пришла заявка, в которой спортивная общественность города просила прислать футбольного тренера для местной команды мастеров. В совете физкультуры эту должность предложили мне.
Первое, спонтанное чувство, которое я испытал, видимо, точнее всего говорило о моем истинном призвании, предназначении в жизни. Меня захлестнула волна радости. Перспектива профессиональной спортивной работы – с командой мастеров в таком крупном городе, как Свердловск! – с ходу вытеснила из головы и сердца увлечение режиссерской работой, заставила забыть о музыкальном и театральном образовании. И только к вечеру того дня подключился трезвый рассудок, который внес сомнения… Он внес расчет, прагматизм в рассуждения, но действовал вопреки желанию души. И как ни старался я наступить на горло собственной песне – тщательно взвесить, обдумать, подойти к делу без эмоций, – в тайне от самого себя знал, к чему приду, на чем остановлюсь.
