Читаем без скачивания «Титаник» плывет - Марина Юденич

Увидев Роберта, он на секунду сдернул маску и сразу преобразился.

Заговорил негромко, довольно сдержанно:

— Добрый вечер, сэр. Надеюсь, вы заказывали столик У нас, как видите, аншлаг.

— Меня зовут Роберт Эллиот.

— Секунду.

Названное имя ничего не сказало метрдотелю. Либо он действительно обладал недюжинными актерскими способностями. Стремительно пролистывая пухлую тетрадь на стойке бара, озабоченно хмурился, а потом — вдруг! — совершенно искренне обрадовался.

— Есть! Buona sera, signore! [38] Добро пожаловать!

Он резко крутанулся на каблуках, вернулся к заученной роли — зычно, так что Эллиот невольно поморщился, гаркнул, обращаясь к подчиненным:

— Tavolino per signore [39] Эллиот!

— Вас зовут Марио?

— Si, signore! Были у нас когда-то?

— Нет, я здесь впервые.

— Ну разумеется. Я бы вас запомнил. Вы не англичанин?

— Американец.

— Отлично! Люблю Америку!

— Я тоже. Послушайте, мистер Марио, мне должны были оставить записку или письмо, словом — какую-то бумажку. Вы не в курсе?

— У меня лежит как минимум три записки. Вероятно, одна из них — ваша. Но разве она не придет?

Итальянец дружески подмигнул Эллиоту.

— Боюсь, что нет, Марио.

— Будем считать, что это к лучшему, сэр. От них, мистер Эллиот, иногда нужно отдыхать, не так ли?

— Полностью согласен.

— Приятного вечера, синьор. Пойду отыщу ее послание. К тому времени вы, возможно, что-то выберете. Я рекомендовал бы горячую спаржу с сыром, мидии — в остром соусе, термидора — в белом, с грибами…

Боб открыл меню.

Есть по-прежнему не хотелось. Пить — тоже. Ему вообще ничего не хотелось сейчас.

Даже таинственная просьба в проклятом письме была безразлична. Вдруг накатило странное тупое оцепенение.

Где-то в глубине души Эллиот был почти благодарен проклятому анониму за выбор места.

Шумный, тесный, многолюдный ресторан устраивал его сейчас как ничто другое. В кутерьме чужого веселья легче было отстраниться от дня сегодняшнего и вспомнить все как следует.

Хотя в этом, собственно, не было необходимости. События семилетней давности стояли перед глазами с такой потрясающей ясностью, словно они разворачивались именно здесь. И сейчас.

Элегантный Марио подлетел к столику, сияя неподдельным восторгом.

— Есть, синьор! Она действительно оставила вам письмо. Позвольте вручить!

Узкий белый конверт.

Снаружи — небрежно — «Для м-ра Эллиота».

А внутри…

Роберту совсем не хотелось знать, что за послание скрывается внутри.

Он отложил конверт в сторону. Снова взялся за меню Долго листал, слушая — и не слыша — бодрую скороговорку Марио.

Тот смачно живописал фирменные блюда.

В итоге заказал порцию спагетти «alia bolognese» и бутылку кьянти.

Марио, приняв заказ, что-то истошно завопил, обращаясь к официанту, и энергичной рысцой умчался навстречу новым гостям.

Боб Эллиот прикрыл веки, отгородился от мира и увидел прямо перед собой брошку Гертруды Мосс. Драге ценная штучка парила в воздухе, ослепительно искрясь рябиновой россыпью и сиянием крупных бриллиантов. Такой он увидел ее впервые — небольшой, приблизительно полтора дюйма в диаметре, круглый цветок без ножки. Только раскрывшийся бутон — четыре сочных лепестка сплошь покрыты крохотными кровавыми брызгами, в сердцевине — гроздь крупных прозрачных капель.

Таинственный цветок слабо мерцал в полумраке гостиничного коридора, его было не так-то просто разглядеть на темной ковровой дорожке, устилающей пол.

Но Боб разглядел.

Цветок показался ему безделушкой — кусочком блестящей фольги или жестянки, отлетевшей с нарядной упаковки, дорожной сумки или пакета, в крайнем случае — грошовой заколкой для волос, соскользнувшей с чьей-то легкомысленной головки.

Он даже заколебался на мгновение, раздумывая, стоит ли нагибаться из-за пустяка, но потом все же нагнулся. И сразу понял — это не пустяк.

Вещица была довольно тяжелой, а когда Боб поднес ее к глазам — все прояснилось окончательно.

Недаром столько лет было отдано светской хронике, а значит — скрупулезному описанию роскошных туалетов: шляп, мехов, украшений.

«Знаменитый гарнитур из черного жемчуга герцогини N при ближайшем рассмотрении представляет собой…»

«…преподнес ей умопомрачительную вещицу от „Cartier“ — платиновый кутуар, обильно усыпанный…»

«С молотка пойдет легендарный черепаховый гребень работы великого Карла Фаберже — придворного ювелира русских царей…»

Бобу Эллиоту часто приходилось писать такое, пожалуй, даже слишком часто.

И — Господь свидетель! — он неплохо разбирался в том, о чем писал.

Спору нет, первый взгляд обернулся обманом, зато второй безошибочно определил, что мерцающий в полумраке цветок — не что иное, как платиновая брошь от «Van Clif & Arpel».

Вещица изящная и массивная одновременно.

Кровавые брызги были россыпью мельчайших рубинов, а прозрачная гроздь состояла из четырех крупных бриллиантов.

Такая штучка тянула тысяч на сорок, если не пятьдесят.

При этом вещь не была эксклюзивной. Такую же брошку Боб видел в каталоге дома, а значит, десяток-другой как две капли похожих разбрелось по миру, а быть может еще поджидали счастливых обладательниц в сейфах преуспевающих ювелиров.

Позже Боб Эллиот рассудил, что эта мимолетная мысль осенила его не случайно. Сначала он просто зафиксировав ее, а вывод сделал потом.

Вывод же был таков — продать брошь будет легко, в любое время, в любой точке земного шара, даже если владелица сейчас заявит о пропаже.

Впрочем, справедливости ради следует заметить, что поначалу ни о чем таком он не помышлял.

Более того, небрежно подбрасывая брошь на ладони, Боб направился к лифту, намереваясь передать драгоценность дежурному портье.

И — никак иначе.

Но, оказавшись в холле, неожиданно для себя воровато сунул находку в карман. Обращаться к портье расхотелось. Категорически.

Некоторое время он провел в полупустом баре отеля. Именно там, после нескольких порций Bourbon, Роберт Эллиот принял окончательное решение. Оно не изменилось даже вечером, когда в кулуарах разнесся слух о несчастье, постигшем известную теннисистку Гертруду Мосс.

События разворачивались на фоне турнира Roland Garros.

Заносчивая немка лишилась дорогой платиновой броши. Заявить с уверенностью, что драгоценность похитили, она не решилась. И все успокоились.

Спустя год Роберт Эллиот благополучно продал брошь тихому, услужливому ювелиру в Сент-Морице. В витрине магазина оказалось немало похожих безделушек. Все они, похоже, не раз меняли хозяев — Боб Эллиот рассудил, что лишних вопросов здесь не задают.

Так и оказалось.

Простившись с любезным ювелиром, он не без облегчения вдохнул хрустальный альпийский воздух и отправился по делам.

Сливки общества собрались в Сент-Морице на зимний турнир по поло — работы для светских хроникеров хватало.

«Finita la commedia!» — подумал Боб напоследок.

И ошибся.

— Мне это не нравится. Определенно не нравится! До старта остаются считанные дни, а все — я подчеркиваю! — все руководство службы безопасности вдруг решило прокатиться в Париж. Непостижимо!

Энтони Джулиан выразительно закатил глаза.

Стивена Мура это не смутило. Нисколько. Скорее развеселило.

— Ты с утра настроен на благородный гнев, Тони. Снилось что-то в духе античной трагедии?

— Скорее — трагикомедии. И почему снилось? Все происходит наяву.

— С этим я не соглашусь.

— С чем именно?

— С трагикомедией. Ты подвываешь, закатываешь глаза, к тому же доводишь все до абсурда. Нет, Тони, это трагедия. Классическая античная трагедия, хоть убей!

— Не испытывай мое терпение, Стив.

— Okay! Давай по порядку. Не считанные дни — а целая неделя плюс один день. Не все руководство — а два человека. Не прокатиться — а съездить на один день. Это формальные преувеличения. Теперь по существу.

— Не надо по существу. Катись в свой Париж, если это необходимо! И возьми мой самолет, выйдет быстрее.

— Yes, sir!

А в Париже шел дождь.

После лондонской солнечной, совершенно весенней погоды это было неожиданно и настраивало на минорный лад.

Город был мокрым и оттого — грустным. Грусть Парижу к лицу. В грусти он затихает. Чуть блекнут краски — масляные, сочные мазки Лотрека сменяет легкая, «кружевная» акварель Сент-Обена. А яростное, гортанное «nе геgrette rien!» [40] Эдит Пиаф уступает место задумчивому «tombe la neige» [41] Сальваторе Адамо.

Впрочем, теперь на крыши Парижа падал дождь.

Было время обеда, и они — после недолгой дискуссии — поехали в парк Багатель. Там, в буйной зелени цветущего кустарника, притаился небольшой, но довольно чопорный гастрономический ресторан.