Квислинг во время своего пребывания в Хельсинки годом ранее, а также в Москве в конце 1920 года, оказывал Притцу помощь в совершении сложных сделок в Москве, что было чревато серьезными последствиями для него лично. Поэтому можно предположить, что в 1922 году он тоже помогал торговцу пиломатериалами Притцу, используя свои связи в Москве, и теперь опасался, что его действия могут иметь негативные последствия для него, несмотря на дипломатический паспорт[48]. Кроме того, Нансен обещал советским властям, что никто из его сотрудников в России не будет заниматься предпринимательской деятельностью без особого разрешения правительства. К тому же Квислинг, естественно, знал об обвинении польских властей, сделанном в мае, в том, что он слишком близок с большевиками. Эти обвинения все еще продолжали привлекать внимание Министерства иностранных дел Норвегии в течение всего лета, хотя глава Норвежского торгового представительства в Москве Йохан Фредрик Винтер Якхеллн докладывал в Осло еще в начале июня, что Квислинг имеет отличную репутацию[49].
29 августа Нильс Иттерборг (норвежский временный поверенный в Варшаве) послал конфиденциальное письмо в МИД, указывая, что нет никаких оснований для обвинения капитана Квислинга во вмешательстве в политику Советской России и продаже нансеновского продовольствия Красной армии. Но он также отметил, что, согласно сообщению норвежского временного поверенного в Харькове Беренсона, поведение Квислинга в Харькове не было в достаточной мере дипломатичным — он был замечен главным образом в компании большевиков и не искал связи с антибольшевистскими кругами[50].
Беренсон, безусловно, понимал, что положение Квислинга было крайне сложным. Ему нужно было работать именно с местными большевиками, а не с их противниками. Кроме того, в связи с его работой представителем миссии Нансена Квислингу приходилось часто ездить в Москву для ведения переговоров с советскими властями, и в то же время ему надо было поддерживать связь с Норвежским торговым представительством, что также ясно подтверждается дальнейшим рассказом Александры. Начальник представительства Якхеллн был в отпуске в Норвегии, когда Видкун и Александра поженились и отправились в Норвегию. Газета «Моргенбладет» 11 сентября взяла интервью у Якхеллна, в котором он заявил, что не желает говорить о нынешнем положении в России, отмечая, что приехал домой только чтобы набраться сил для дальнейшей работы.
Несмотря на это, журналист, бравший интервью, заметил, что Якхеллн планировал встречи с различными коммерсантами и «другими заинтересованными сторонами», и прокомментировал успешные переговоры английского министра Уркхарта с советскими властями о конфискованных британских промышленных предприятиях на Урале и в западной Сибири. Все это, конечно, представляло большой интерес для Норвегии, а также несколько проясняло ситуацию с норвежским лесопильным производством в северной России. В то же время в Лондоне, как сообщалось в этой статье, проходили интенсивные переговоры между норвежскими и российскими представителями, но норвежские власти все еще не получили ответа на их ноту протеста[51].
Маловероятно, что Квислинг не знал об этих переговорах и о главной роли в них своего старого друга Притца, но невероятным кажется и то, что подобные события на официальном уровне могли угрожать женитьбе Квислинга и Александры, а также их отъезду из страны. В последующие годы, однако, было много примеров того, как сложный характер Квислинга и его стремление выглядеть человеком, контролирующим все в сложных ситуациях, совмещался со склонностью к преувеличениям и созданию атмосферы секретности, что было с самого начала заметно в отношениях с Александрой. Другим примером этой черты его характера был документ, полученный Квислингом незадолго до отъезда от украинского Красного Креста, с которым он очень близко работал с начала своего пребывания в Харькове.
На официальном бланке доктор Либерман дал «месье капитану Квислингу» медицинское заключение, датированное 24 августа 1922 годом, в котором говорится, что в июне у капитана Квислинга было желудочное заболевание во время поездки в голодающий район, и что ко времени отъезда из Украины он еще не был здоров[52]. Само собой разумеется, что из-за ужасных условий, которые в то время были на Украине, работники организаций по оказанию помощи голодающим подвергались серьезной угрозе заражения различными заболеваниями. Это медицинское заключение могло помочь в объяснении причин длительного пребывания Квислинга на Украине в том случае, если кто-нибудь из Генштаба выразил бы обеспокоенность по поводу отсутствия капитана на своей службе.
Интересно отметить, что тем летом, когда он заболел этим желудочным недугом, Квислинг не упоминал об этой болезни ни в одной из своих телеграмм с просьбами продлить его пребывание в России. Его заболевание также не помешало ему 28 октября прочитать лекцию о «русской проблеме», хорошо принятую Военным обществом[53]. Квислинг ссылался на свое желудочное заболевание (тяжелое и докучающее ему; вызванное, по его версии, «отравлением сыром») в разговоре с Нансеном в конце 1922 года, когда Нансен спросил о его желании продлить свою работу, а в письме Нансену в марте 1925 года он добавил, что болен к тому же малярией[54]. Квислинг, вероятно, говорил, что страдает от хронической малярии, но тут стоит заметить, что его личный врач во время всего периода Второй мировой войны писал в 1988 году, что Квислинг имел прекрасное здоровье и не принимал никаких лекарств в течение тех пяти лет[55].
Александра была очень удивлена, когда узнала о медицинском заключении, выданном Квислингу за день до отъезда из Харькова, а также про историю «отравления сыром» и других случаях, именуемых болезнями. По словам Александры, она никогда не видела никаких признаков недомогания у него как тем летом, так и за все время, проведенное с ним вместе. Напротив, он излучал здоровье и энергию.
Американские коллеги Квислинга в Харькове также не отмечали в своих докладах, что представитель Нансена имеет какие-то признаки заболеваний или недомогания, хотя они охотно пользовались возможностью комментировать разные аспекты миссии Нансена. Джордж Харрингтон сообщил своему начальству в Москве в докладной записке 19 августа 1922 года, что с Квислингом он беседовал только о распределении посылок[56].
20 августа 1922 года Александре исполнилось семнадцать лет. В записной книжке Квислинга есть запись, сделанная в этот день почерком Александры: «Мои именины. Ася». В понедельник, 22 августа, она написала: «Свадьба»[57]. Со счастливым предвкушением она продолжает свой рассказ
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
