— Ложись. — Она отодвигается и тянет меня за ту самую распахнутую половинку махрового халата, еще больше обнажая ноги.
— Мари, девочка моя…
— Тсс!!! Не говори, молчи, ложись — И, поворачиваясь ко мне, протянула маленький и нежный пальчик, приложила к моим губам.
— Ничего не говори, просто ляг со мной и полежи. Прошу тебя…
— Зачем же ты одеяло откидываешь Мария?
— Ничего не говори. Вот так, я тебя укрою. — Говорит, нежно накрывая, а сама мне в глаза заглядывает, но только на миг, потому что понимает, что этим взглядом себя с головой выдает.
И мы с ней замерли, лежим. Она такая легкая и воздушная, тельце ее совсем еще как у девочки, и я чувствую, как она упирается в мое тело своими косточками.
А потом руку медленно потянула к моему лицу. Коснулась, телом своим изогнувшись, перевалилась ко мне ближе, лицом к лицу, только ее личико ниже моего и она горячими выдохами меня обдает жаром где-то в районе груди. Пальчики осторожно и нежно прижались, слегка и возбуждающе касаясь только самыми кончиками нежных подушечек, потянулись, невообразимо приятно, оставляя после себя след легкой и обворожительно нежной щекотки.
— Я, — начинает она, — сразу влюбилась в тебя. — Не перебивай, прошу.
И когда увидела впервые у дома, и когда ты сказала, что берешь меня с собой, то я сразу же поняла, что ты не просто, а ты для меня многое будешь значить. Потом этот очаровательный разговор в бистро, и все, все складывалось хорошо. И то, что ты тоже, как и я, в той же области, и что также интересуешься всеми фасонами, и еще я увидела масштаб, уверенность в тебе, особенно у кутюрье.
Я сегодня почти не спала, все ждала утра и мечтала тебя скорее увидеть. И маман, она сразу же почувствовала во мне перемены. Она так на меня посмотрела с сожалением, особенно когда папа ей рассказывал что и как, и какая ты. Маман только спросила о том, что ты действительная такая красивая? И что эта твоя коса она настоящая. И я, перебивая папа, ей да, да…! Она на меня так посмотрела! Потом, когда я одевалась, она зашла и встала в дверях. Она просто стояла и молча смотрела, как я все никак не могла выбрать наряд, как старательно расчесывала волосы.
— Девочка моя… — Не надо маман, — говорю ей, — даже не начинай.
Она вздохнула тяжело. Не понравилось все это ей! Понимаешь, ее ведь не проведешь! Она почувствовала, поняла, а потом…
— Одна беда от русских! Всегда как они оказываются рядом, то всегда следом революции, убийства и потом, этот их Ленин, Сталин, и как его там, с божьей отметиной на голове, Горби! Ничего от них хорошего не жди, одна беда. Дочка, ты слышишь, что я тебе говорю? И потом, вруны они. Ведь как же мы их ждали, надеялись на поддержку России, помощи в войне против НАТО, а как ждали ее военную помощь в Белграде, по всей Сербии? И где же они? Все они вруны и воры. И потом, эти их русские бизнесмены? Что они вытворяют повсюду, да еще их девки? Тьфу, видеть такое противно!
Оставь ее, всеми святыми и Марией святой, в честь твоего имени, прошу тебя, оставь, брось все! Не ходи, не бросай меня, папа, Пьера! Уходи от нее, она дьявол в обличии девы!
Я уже набрала воздух, чтобы спросить, но она пальчиком прижала мои губы и…
— Тихо, тихо, я знаю, знаю, не говори, помолчи…
— Потом я просто не сообразила, когда переводила, как ты все стремительно изменила у кутюрье! Сначала даже подумала что ты с ней, с этой Халидой, которую я готова была в ту минуту даже убить? А потом чуть не лишилась голоса, когда ты ее сначала в коленку ее грязную, а потом на нее и… Ты знаешь? Если бы рядом лежал нож, нет ножницы, то я бы ей в спину, со всего размаха…
Она подняла лицо и такими горящими глазами на меня смотрит, прямо в глаза, и я вижу, какое в них страдание и смятение. Она так, не отрывая глаз мне тихо…
— Маман права… Ты дьявол, искуситель… Ой Мама!
И сначала зарылась лицом ко мне на груди, а потом, вместе с ее горячим дыханием я почувствовала, как она плачет…
Тело ее слегка подрагивает, и на груди горячо, а я, прижимая ее головку, глажу ей волосики на голове, которые, как у всех парижанок, так удивительно чисты и такие пахучие. Глажу и временами, когда она смолкает затихая, целую ее туда, в эту такую милую и ставшую такой близкой, но не родной мне, головку молодой и влюбленной в меня парижанки.
Потом тихим голосом я начинаю отваживать ее от себя, стараясь не обидеть, и рассказываю ей о себе стараясь выпятить свои недостатки, отвратительные поступки и характер.
И пока говорю, словно возвращаюсь в свое детство обездоленное, полуголодное, в котором я вечно заброшенная пьющей матерью, которая не удосуживалась днями хотя бы спросить меня о том, ела ли я, где была и что делала. Потом ей честно и откровенно все, как я стала подглядывать за ней и о той, ее женской безответственности передо мной, девочкой и своей дочерью. А ведь она даже не думала что я девочка и уже могла, и видела, как она с ними, и как они, передавая ее друг дружке, прямо можно сказать на моих глазах. Какой я могла вырасти? Прилежной, аккуратной или…
Рассказала ей, как впервые мне понравилось, и что почувствовала с девочкой в банде, куда попала по своей же глупости. А потом, какой я стала коварной, как интриговала, сражаясь за свое первенство в школе, унижая и обманывая других девочек.
Потом ей призналась в том, что мне доставляло удовольствие сталкивать между собой детей, и как я поступала некрасиво с ребятами. А потом ей призналась, что я впервые испытала с девчонкой, доброй и той, которая пожалела меня, а ее коварно отблагодарила по-взрослому тиская ей грудь, обманывая. А потом, как в нее же влюбилась, как сначала насмеялась над ее привязанностью ко мне. И конечно призналась, как мальчикам раздавала налево и направо свои французские поцелуи бездумно и насмехаясь над ними. Сказала, что если бы не книги, которые старалась читать каждую минуту, и не такой добрый и порядочный человек, мой отчим Кузьмич, что вырвал, вытащил мать и меня следом, то я бы точно пропала, к тому же уже осознавала свою силу, потому что красивая стала, и мне казалось, что лучшая. А потом, школу оставила и на фабрику.
О том рассказала, что сначала как на каторгу ходила на фабрику. А потом втянулась, стало получаться, и пошла потихонечку удаляясь от ступеней этой страшной лестницы вниз, по которой уже скатились не одна подружка — хулиганка, которых я знала, с которыми вместе росла.
Рассказала, как набросилась на книги, понимая, что мало знаю, как собой занялась, как старалась по работе, и люди мне поверили, стали звать уже не Бест как раньше, а снова Вера или чаще Верочкой называли, прибавляя при этом, что я стала для них — наша Вера.
