Итак, один мужчина признался ей сегодня в любви. Получилось у него это вполне искренне, если не считать напора чувств, которые вызвал прыжок через огненную твердь искрящихся березовых головешек. Сказал, правда, на непонятном ей языке, но Карпатову можно доверять, она по его лицу видела, насколько он растерян от услышанного. Карпатов не успел соврать, он перевел точно. К тому же разве слова любви нуждаются в переводе?! Больше слов говорят глаза. У Клауса они говорили. Или нет?! Катерина мучительно осознала, что: во-первых, было темно и глаз немца она не видела, а во-вторых, смотреть в глаза немцу ей не дал Карпатов своим дурацким спором ни о чем. В принципе, он всегда с ней спорил только о себе, любимом. Значит, то, что говорили глаза Клауса в тот момент, когда он признавался ей в любви, она безнадежно пропустила. Придется доверять одним словам.
Она скинула с себя одежду и забралась в постель. Катерина закрыла глаза и представила себя фрау Мюллер. Ухоженный садик вокруг чудесного домика, похожего на пряник, она – в переднике с половником и пара симпатичных ребятишек, возящихся у ее подола, Ульяна, зубрящая немецкий язык, и Клаус, радостно возвращающийся с работы в их уютное милое гнездышко. Да, такое можно представить, но только не наяву. Наяву обязательно найдется какой-то писатель, который своими мерзкими замечаниями отобьет всякую охоту к любви и надежду на скорое счастье.
Катерина перевернулась на другой бок, сон не шел. В окно светила луна, пугая звезды безупречным сиянием, те пытались подстроиться под ее свет и тускло мерцали рядом. Шумел ветер, звенели на бугре голоса и звуки баяна, деревня привыкла гулять до самого рассвета, шелестела трава под окном… Катерина прислушалась. Трава действительно шелестела под окном так, будто по ней ступала нога человека. «Семен! Напился и пытается залезть ко мне в окно!» – непонятно откуда возникшая в ее голове мысль потребовала стремительных действий. Катерина нагнулась и достала из-под кровати сучковатую палку. «Сейчас, сейчас», – стучало у нее в мозгу.
Клаус Мюллер добился того, что хотел, эта симпатичная селянка обратила на него свое внимание. Она понравилась ему сразу, правда, Фриц его предупреждал, что не стоит гнать лошадей, в том смысле, что не нужно торопить события. Клаус терпеливо дожидался, приходя к ней каждое утро или полдень, и – за чашечкой кофе разговаривая с ней о высоких материях, все больше и больше привязывал к себе. Наконец-то это свершилось! Она не только привязалась, но и прыгнула с ним через костер. А Фриц ему объяснил, что это в ночь Ивана Купалы делают женихи со своими невестами. Она согласилась стать его невестой, и он признался ей в любви. Или он признался, а она согласилась? Какая разница? В довершение всего Клаус решил подарить любимой букет цветов не утром, как обычно, а тотчас же. Он залез к Степанычу в палисадник и, пока тот развлекал молодежь на бугре, нарвал хрупких роз.
Клаус тихо подошел к окну Катерининой спальни с намерением положить букет у ее изголовья. Окно было открыто, как будто поджидало его. Эх, как жаль, что он не может воспользоваться этой возможностью, чтобы доказать ей свою любовь! Ну, хоть цветы скажут за него все, что он не сказал этой ночью.
– Вас ист дас?! – изумленно вскрикнул он и получил палкой прямо по голове.
– Проспись, Шкарпеткин, – заявила Катерина, закрывая окно. – Ходят тут всякие!
Ошарашенный таким приемом Клаус сполз по стене дома и сел на траву. Фриц ему говорил, что русские женщины – еще те пуританки, но ведь по поведению его подруги, госпожи Любочки, этого не скажешь! Откуда он знал, что Катерина такая гордая и эмоциональная? Клаус поднялся, придерживая раскалывающуюся от боли голову, и медленно побрел прочь. Букет он бросил под окном, класть его у изголовья любимой больше почему-то не хотелось. «Все, что ни делается, к лучшему», – вспомнил он русскую пословицу на своем немецком языке и вздохнул. Обольстить полностью прекрасную селянку ему так и не удалось. Но он очень надеялся на будущее!
Катерина немного поворчала, переворачиваясь с боку на бок, и все-таки заснула. Ей приснилась раздосадованная Анюта, которая стояла над ней тучей, заложив руки в крутые бока, и кричала:
– Ты отбила ему самый необходимый орган, Катерина! Он головой, между прочим, жует! Ты, подлая баба, отбила у него всякое желание заниматься со мной любовью и аппетит! Придется снова садиться на овощную диету и худеть. Где моя цветастая юбка?!
Катерина во сне открывала рот для оправдания, но слова застывали на ее губах.
Глава 8
Тополиный пух, жара, июль
– Какой такой Семен?! – изумлялась Анюта, шинкуя капусту для щей. – Катерина, да ты что?! Откуда ему взяться среди ночи в твоем окне, когда мы с ним через костер сигали? После того как вы с Клаусом ушли, я пошла и разбудила Семена, одной сигать скучно. Он и проканителился со мной до утра! На рассвете мы еще к Степанычу зашли, он нам свой баян показывал. Конечно, они с Семой праздник отметили хорошенько, но я его до дома сама дотащила.
– Так, может быть, пока ты отвлеклась, – предполагала соседка, – он быстро сбегал и ко мне в окошко сунулся?
– А чего ему к тебе в окошки соваться? У тебя что, там медом намазано? – начала обижаться Анюта.
– Ну, ты же сама говорила, как напьется, так и лезет по окошкам.
– Лезет, – согласилась Анюта, – только вчера он не только лезть, стоять без моей поддержки не мог. Ты лучше на других обрати внимание. Небось Захар лез! Нет, – она задумалась, – Захар не лез, Оксанка его крепко держала и из своих пухлых ручек никуда не выпускала. Они потом вместе ушли. Значит, это писатель совсем ополоумел. Неужели он? Но он вчера Наташку Зорянскую обнимал, с ней и через костер прыгал. Куда они потом делись, я и не углядела, хоровод водила.
– Наташку обнимал?! Подлец! – заявила Катерина. – Точно, это он был! Он ко мне в окно лез! С этой, с Наташкой, для того чтобы показать мне, какой он мачо!
– С Наташкой? – недоверчиво переспросила Анюта и принялась тереть на терке морковку. – А зачем ему к тебе с Наташкой лезть? Срамота какая-то получается.
– Думаешь?! – Катерина сощурила глаза. – Значит, он один лез! Интересно, с какими намерениями?
– А ты его спроси, – посоветовала ей Анюта и запихнула подруге в рот остаток морковки.
– Думаешь? – та принялась жевать и прикидывать, стоит ли спрашивать писателя, лез он к ней в окно или нет. Снова скажет, что она выдает желаемое за действительное. И будет прав. Катерине действительно хотелось бы, чтобы в окошко лез писатель.
– У нас что, на обед снова морковка?! – взревел вошедший Семен, спросонья протирая глаза кулаком. – Одна уже жует и тащится. Я мяса хочу!
