Остров Маргит
Острова на Дунае…Я живу на одном.Парк стоит, затеняямой гостиничный дом.
Клены чем-то похожина слоновьи ступнии морщинисты кожей.Много помнят они.
Их огромные кронышире этих небес;я любил, удивленный,их зеленый навес.
Рядом — скошенный бархатс маргаритками в нем,скамьи острова Маргит,пустовавшие днем.
Дальше — место оркестра,островной ресторан;там плетеные креслаприслонились к столам.
По утрам никого нет,листья падают с крон,скрипка утром не стонет,но ворчит саксофон.
Парком острова Маргитс тихим шепотом шиншли новейшие маркииностранных машин.
Выходили из дверец,под органный сигнал —в черной паре венгерецвыходить помогал.
Я по острову Маргиттолько утром ходил;лишь в пустеющем паркея был не один.
Там секретничал шелест,птица каплю пила,лезли вверх, копошилисьмуравьи у дупла.
В круглых ракушках слизниоблепляли ростки…В этой временной жизнине знал я тоски.
Только вечером, толькоскрипкой взмолится джаз,и толпа среди столиковзапестреет, кружась,
и заполнятся скамьи,пустовавшие днем,где, обвившись руками,сядут только вдвоем,
только губы прижмутсяк потемневшим плечами признанья начнутсяпод смычком скрипача, —
из-под клена ночного,постояв в стороне,одиночество сноваподходило ко мне.
Начинало сначала,повторяло все то,что уже откричало,превратилось в ничто,
убеждало, тревожа,шепотком укоризн…Что же временно? Что женастоящая жизнь?
Панорама иллюзий —кленов, замков, рекиили, свитые в узел,две далеких руки?
Но и вечер не вечен, —тихнет берег речной;остров Маргит увенчаннаддунайской луной.
И опять никого нет,звезды падают с крон,скрипка больше не стонет,не ворчит саксофон.
Ночь на острове Маргит,сон кленовых вершин,спят новейшие маркииностранных машин.
Ни шагов, ни оркестра.Глухо в сердце моем.Вот — еще одно местоздесь, на шаре земном.
Зеркало
Мне на свете нужнатолько в гору тропа!Даль чиста и нежна.Лоз венгерских толпа.
Пусть она и крута,вьется к небу, кружа, —здесь не норка крота,не пещерка ужа.
Здесь найдется и стол,грубо сложенный дом,виноградарь простойс опаленным лицом.
Без ухода — цветы,без наклейки — вино.Вот такой высотыя заждался давно.
Взоры сельских невестотражать суждено, —в доме зеркало есть,в форме сердца оно.
Видно, правда однав этом доме в цене,что как сердце оназдесь, на белой стене.
Я смотрю на окладв голубых васильках;долго ищет мой взглядседины на висках.
Нет, воронье крыломне на брови легло,и два карих огнявместо глаз у меня!
Чем-то детским моиобновились черты,словно стерты слоивсей былой суеты.
В душу смотрит светлосвет прозрачных глубин,будто знает стекло,что любил, кем любим;
будто знает, что естьчто-то в сердце моем;будто добрая вестьотражается в нем.
Много видел я гор,где бродил, где искал,но таких до сих порне встречалось зеркал!
В форме сердца оно,в душу смотрит оно!Наливай же в стакан,виноградарь, вино!
Режь садовым ножомлук, пахучий до слез.Здесь нашелся и дом,здесь и сердце нашлось.
Даль чиста и нежна.Лоз венгерских толпа.Мне на свете нужнатолько в гору тропа!
ЛЕНИНГРАДСКАЯ ТЕТРАДЬ (1957–1960)
Этот город
Как Петербург глубок!Он Пушкин, он Жуковский.Он Лермонтов, он Блок,он ранний Маяковский.
Он Врубель. Холст егопавлинами заляпан.Он Горький. У негов гостях сидит Шаляпин.
И он же — чуть заря —задумчив и нахмурен.А мысль — «убить царя»сверлит, — и он Халтурин.
Не статуи в садах,не пики, не гробницы.Он человек всегда —он Пирогов в больнице.
Он Алексеев Петр.Его хватают, судят.Он на суде встаетс пророчеством — что будет!
Он — отдаленный гултолп с Выборгской и Охты.Он — прачка на снегу,кровь льется из-под кофты.
И с прищуром на светуже как Ленин глянув,он молодой студентза книгою — Ульянов.
Он трудится на весьрабочий мир огромный —в Большом Казачьем, здесь,в музейном этом доме,
где черновик борьбы,где корректуры правка,где Петербург — и былкак в будущее явка.
А в будущем — не сон,а штурмом взятый Зимний.Красногвардеец он,бессмертный и без имени.
Седой от всех потерьон человек, но вечен.Он Ленинград теперь —строг, прост и человечен.
Ночные улицы
Когда перед звездой,мерцающею скупо,чернеет золотойИсаакиевский купол
и властвуют одникронштейны с фонарями, —я выхожу к Неве,к дворцовой панораме…
Но пушкинской строфойтут все уже воспето:громады темныевдоль Невского проспекта,
тень золотой иглы,секиры на ограде…И что сказать ещео спящем Ленинграде?
На Троицком мостуон виден в небе мглистом,как прошлого корабль,как будущего пристань…
Что город думает?О чем его забота?Как сон? Как дышит грудьБалтийского завода?
О чем задумалисьчетыре исполина,что держат Эрмитажна онемевших спинах?
О белой женщинена набережной сонной,сидящей под ночнойростральною колонной?
Что Невский говорит,кварталы удлиняя?Не снится ли емуДорога Ледяная?
Растаяла?.. Но сонтревожит мостовую —проспекту не забытьподругу фронтовую…
А не болят ли в ночьпод вывеской нарядовзаделанные швыпробоин от снарядов?
Три раза бьют часына каланче старинной.Что чувствуют сейчасзеркальные витрины?
Опять мешки с пескомблокадные им снятся,хотя у кренделейпирожные теснятся…
А булки думаюто том, что были б радыиспечься не теперь,а в голый год блокады.
На набережной — тишь…Не отрывая взора,как набожный, стоюу крейсера «Аврора».
Что снится кораблю?Да тема сна все та же —скучает о своемоктябрьском экипаже.
Пороховым нутром,сердцами пушек старыхгрустит о моряках,о красных комиссарах…
А как мои шаги?Вокруг домов и мимо?И рядом снова нетшагов моей любимой?
Но город будто мне:«Отчаиваться рано.И у меня былаздесь на асфальте рана…»
Светлеешь, Ленинград?Цветы росой намокли.Я здесь не делегат,и не турист с биноклем,
и не знаток стекла,картин или жемчужин.Я просто человек,которому ты нужен.
И ты — как человек,готовым и за полночьвсей красотой своейприйти ко мне на помощь,
великой красотойхлебнувших горя улиц,светлеющих от крыш,где статуи проснулись.
Кариатиды
