Читаем без скачивания Дело в руках - Николай Струздюмов

— Слушай, мученик, тебе лекарства-то принести? — говорит вдруг она. — Я ведь в магазин иду.

Славка оборачивает к ней лицо, и из глубины его мутного взгляда начинает высвечивать благодарная голубизна.

— Ну, так, а что же, принеси, — говорит он. И спохватывается: — Да, у меня же денег нет.

— Да ладно уж, страдалец, у меня хватит.

Она встает и направляется к двери.

— Софья, и нас возьми с собой в долю, — окликает ее один из плотников.

— И меня, — говорит Коля Фролов.

Они поднимаются и уходят вместе с Софьей.

Оставшиеся плотники начинают толковать о том, что надо принести горячего второго на всех — и на себя, и на тех, которые ушли. Вскоре они, а вместе с ними и научно-исследовательские, направляются караулить горячее второе и щи — на первый этаж, где обосновалась временная столовая и куда привозят обед.

Начало обеденного перерыва… Бытовка вся, вплоть до самых дальних углов, освещена солнцем. Оно установилось на предельной высоте этого времени года, то есть как раз на уровне четвертого этажа, может, только чуть выше и издалека прямо по горизонтали посылает в окна свои длинные весомые лучи. Они и веселят, и ласкают, и кажется, что даже греют, хотя тепло, конечно, не от них, а от тех вон батарей отопления, которые так горячи, что не дотронуться. Хорошо в бытовке!

Слышится оживленный разговор, то и дело перебиваемый шутками, веселыми присловьями, негромкими смешками. У стены, под самыми окнами, — что-то наподобие застолицы. Там на опрокинутых ведрах уложены две доски, плотно сдвинутые, на них расстелены газеты, а на газетах разнообразная еда — кто что принес из дома, то сюда все и выложил. Вокруг устроились Славка, Софья, Коля Фролов и трое плотников. В сущности, вот так они собираются в обеденный час почти каждый день. Отличие сегодняшнего в том, что на этот раз кроме домашней еды здесь еще есть гуляш с гречневой кашей, принесенные из столовой, ну и водка. Одна бутылка уж пуста, в другой — чуть больше половины.

Мужики говорят все оживленнее, все больше жестикулируют и чаще курят. Софья из всех сидящих выделяется степенностью и спокойствием. Она не сидит — она восседает. Неторопливо, вроде несколько покровительственно раскладывает она закуски, с таким расчетом, чтобы всем было удобно доставать.

Славка очень весел, улыбчив, у него румянец разлился во всю щеку. Усы подкручены и лихо торчат. В общем, он вошел в свою обычную форму. Он с воодушевлением рассказывает, как позапрошлой зимой ездил с бригадой в Москву на отделку кабинетов и прочих помещений внутри аж министерского здания — своего собственного министерства.

— Ну, уж там мы отделочку вели будь здоров, не то, что здесь.

И он во всех подробностях описывает, какую они там вели отделку, как выравнивали стены и потолки, как шлифовали, как углы выводили под косяки, как под оконные рамы и так далее. Рассказывая, он достает из-под ног какую-то чурку, из своей сумки — нож, отточенный, как бритва, и начинает строгать.

Вскоре из чурки начинают проступать округлости махонькой матрешки. Славка выставляет ее на всеобщее обозрение. Начинают обсуждать, как ее отшлифовать, какой краской покрыть, каким лаком, чтобы была настоящая, полноценная матрешка. Славка кивает на миниатюрную деревянную заготовочку и говорит Софье:

— Вот доведу до конца, тебе отдам. Подаришь своей дочке на Новый год, скажешь, мол, от деда-мороза.

— Вот это будет доброе дело, — с улыбкой отвечает Софья.

— Как она у тебя, дочка-то? — спрашивает Славка.

Софья подробно рассказывает о своей дочке, потом переходит на квартиру, на недавний ее ремонт и прочее. Ее внимательно слушают, кое-где переспрашивают. Из всего этого разговора нетрудно уяснить все обстоятельства Софьиной семейной жизни, а именно: что живут они с дочкой вдвоем, что квартира у них однокомнатная и что она, Софья, — разведенка.

В сущности, это широко распространенный вариант женской судьбы нашего времени.

— Ты, Софья, все меня на женитьбу подбиваешь, а сама замуж что-то не торопишься. Сперва ты выйди, а я — потом, — говорит Славка.

— Да кто меня возьмет-то, у меня же хвост, — с досадой и огорчением отвечает Софья, не желая слышать шутливых Славкиных интонаций.

— Как это — кто возьмет. Да хоть кто. Хоть вон Коля возьмет.

— Разве что только Коля, — отвечает Софья, глубоко вздохнув, и замолкает, пригорюнившись. В глазах ее отрешенность и одиночество.

Коля смотрит на нее так, как обычно смотрят, когда все понимают, сочувствуют, но помочь ничем не могут. Он в общем-то добрейшей души человек, этот Коля Фролов, и его свирепое лицо, желтое, изрезанное жесткими складками, и звероватый разрез глаз для него — сущее наказание. Говорит он обычно тихим и будто виноватым голосом, жестикулирует очень мало, либо вовсе не жестикулирует, потому что чувствует себя во время разговора очень скованным, особенно когда его внимательно слушают и на него смотрят. Сейчас, в общей оживленной беседе и под легким хмельком, он сам оживляется и порой вступает в разговор с подмигиваниями, улыбочками и легкими усмешками, — в общем, подражает Славке. Но сквозь эти подмигивания и улыбчивость особенно внятно проступают черты потомка Чингисхана, и все сидящие начинают смотреть на него с удивлением, как на что-то ненатуральное, неестественное, и он, сникнув, тут же умолкает.

Полная противоположность ему — сидящий напротив плотник по имени Василий. Тот самый, который допытывался у научно-исследовательских, как они попали на стройку, и который первым напросился к Софье «в долю». Вообще он во всех веселых делах и во всех веселых разговорах среди плотников первый. И в своем плотницком деле, как можно догадаться, тоже. Это весельчак и балагур особого склада. Когда он говорит, то трясет своими густыми, какого-то неестественного, огненного цвета кудрями, пучит зеленоватые навыкате глаза, то и дело выкрикивает: «Мы ж простецкие люди!» — и нещадно матерится. Однако все его выкрики и ругательства, и вечная агрессивность действуют на окружающих очень своеобразно — вызывают улыбку. В общем, прозвище Огневой, которое ему дали, сообразуясь с цветом его волос, в немалой степени отражает и суть его характера.

— Какого… вас сюда только троих прислали, — кричит он Славке. — Куда в… подевались остальные из бригады?

Славка смотрит на огненного плотника и, не удержавшись от смешка, отвечает. Из его ответа явствует, что бригада у них велика, человек сорок, и разбросана она чуть ли не по восьми участкам в разных концах города.

— Как у вас дела в этом месяце — хорошо закроют, или так себе?

И они начинают прикидывать, кому как закроют наряды, за что закроют хорошо, за что — так себе. В этот разговор вовлекаются чуть ли не все, и вскоре речь уж идет вообще о нарядах. Затевается спор. Тут огненно-рыжий плотник выявляет большую осведомленность и невероятно острую сообразительность. Он споро, как по справочнику, перечисляет величины стоимостей и нормо-часов сначала своих, плотницких работ, потом работ строителей-отделочников, потом берет еще шире — вообще по строительным работам. Смело, не боясь сломать шею, он забирается в самые дебри цифр. Считает он с невероятной быстротой, как счетная машина. Его противники не успевают за ходом его мыслей и подсчетов и один за другим выбывают из спора. И он вскоре остается один, как самый выносливый бегун на дистанции. Но тут же и останавливается, вдруг поняв, что бежать-то собственно некуда, да и незачем. Ему бы, имея такие счетные способности и сообразительность, очень кстати быть бы начальником на каком-нибудь горячем месте какой-нибудь большой стройки. Но он со своими матерками, со своим «говорю, что хочу, о ком хочу и как хочу», со своим пристрастием к водке и прочим мелким радостям жизни никогда начальником, конечно, не будет, а останется навсегда рядовым плотником, в лучшем случае поднимется до бригадира.

Открывается дверь, и входят трое научно-исследовательских. Они пообедали в той столовой, что временно обосновалась на первом этаже, и теперь, сытые и довольные, усаживаются на свободную лавку и как по команде принимаются курить. У них завязывается разговор о патентно-лицензионной службе, об изобретениях и о том, что в наше время куда выгодней купить изобретение, чем самому изобретать, как, например, и делают японцы.

Опять открывается дверь, и входят еще двое. Первый из них — среднего роста и очень ладный крепыш, с рыжей бородой, в шапке из серого кролика и в тонкой стеганке, несет на плече пневмомолоток, за ним тянется черный шланг. Вторым вышагивает краснолицый здоровяк в таком же черном устрашающем шлеме, как у Славки, в таких же плотных штанах и куртке, правда, больших по размеру.

Бородач, ни слова не говоря, поворачивает вправо от двери, сбрасывает с плеча пневмомолоток, перехватывает его в воздухе обеими руками и утыкает концам в пол, в бетонное перекрытие — в самом углу, где проходят сверху донизу трубы. Раздается страшный треск и грохот, будто вокруг поднялась пальба и начался уличный бой, поднимается пыль. Нагрохотавшись и натешившись, крепыш отбрасывает грозный инструмент, снимает свою кроличью шапку и вытирает со лба пот концом рукава.