– Это для нас, что ли? – уточнила Тамара, а пансионатцы вновь перестали жевать.
– Почему для вас? – не поддалась на провокацию Маруся. – Для посторонних. Мало ли их по белому свету шастает?
Зал выдохнул.
– А что еще?
– Мама, – строго заговорила Машка. – Мне кажется, в твоих словах есть ирония.
За соседним столом упала вилка, и Мальцевы поняли, что последние десять минут являются объектом пристального внимания отдыхающих. Тамара сосредоточенно посмотрела на порозовевшее от заочных аплодисментов лицо дочери:
– Да-а-а?
– Нет, мама, я бы даже сказала – в твоих словах есть сарказм!
Некоторые отпускники просто отложили столовые приборы и открыто развернулись лицом к мальцевскому столу.
«Вся жизнь – театр!» – процитировал про себя Виктор и покраснел от неожиданно свалившейся на него отцовской славы. Правда, пока не совсем понятно, то ли все возвышающей, то ли дурной донельзя.
«Кто моя дочь? Вундеркинд или хамка? И чего добивается Машка?» – размышлял Мальцев, строго следуя рекомендациям собственной жены: «Думай, прежде чем сказать! Никогда не предлагай дочери готовых решений!» Виктор старался изо всех сил, но иногда ему казалось, что для него места в ассоциации «Дочки-матери» просто нет. Особенно, когда дело касалось поиска формулировок, которые якобы Машка должна была найти и «зарубить на своем детском носу». Он был готов убить Тамару за бесконечное стремление к совершенству, за демонстративный отказ читать Машкины записки, в которых та упорно писала «Извени меня, мама», за долгое выяснение отношений и за молчание, которого сам он лично не переносил.
А Маруся – ничего, привыкла. Играла по заведенным и принятым в третьем, пятом, шестом чтении «Правилам поведения для Марии Мальцевой». Соблюдались эти вымученные правила ровно неделю, ну, если повезет – две. Тамара огорчалась, но не отчаивалась. Дожидалась момента – и снова в бой. Вот и сейчас два дорогих Витюшиному сердцу бойца «сошлися и заспорили, кому живется весело, вольготно» в их семье.
О том, что Машка добивалась родительского внимания, мать догадалась сразу же, как только прозвучало признание в истреблении пончиков. Тамара держала паузу, все еще переживая историю с вымогательством восьмисот рублей на карманные расходы, и поэтому не торопилась удовлетворять дочерний запрос на сочувствие или, на худой конец, на раздражение, но только очень искреннее.
В общем, правдами или неправдами Маруся своего добилась. Причем речь теперь шла не только о включении в свою собственную несчастную малоденежную жизнь родителей, но и всех присутствующих за ужином. Машка боролась за пансионатский электорат и, похоже, действительно заручилась его поддержкой.
– Так что ты там обнаружила в моих словах, Машуля? Иронию или сарказм?
Довольно большая часть отдыхающих, чей словарный запас соответствовал среднестатистической норме, рассчитанной на выпускника средней школы, то есть от полутора до четырех тысяч словесных единиц, никакой разницы обнаружить не смогла, поэтому материнский вопрос расценила как очевидное поражение.
А та часть, которой был понятен смысл вопроса, тоже неодобрительно посмотрела на Тамару, видя в ней прямой образчик интеллектуального насилия матери над ребенком. Похоже, к этой части был готов примкнуть и Виктор, но супружеская солидарность удерживала его от неверного стратегического шага. И правильно! Потому что ровно секунда потребовалась Машке для того, чтобы достойно сдержать удар:
– Ты хочешь сказать, мама, что я не понимаю, о чем говорю?
– Скажем так, – вывернулась Тамара. – У меня есть определенные сомнения…
– Ирония, мама, это скрытая насмешка. А сарказм – открытое издевательство человека над человеком. И в том, как ты меня спрашивала о моих целях, я чувствую сарказм! – выпалила Маруся и впилась в мать глазами.
Тамаре подурнело под прицелом доброго десятка критичных глаз, и она тихо, дабы еще и досадить зрителям, прошептала дочери в самое ушко:
– Машка, ты что, сдурела? Ты хочешь сказать, что я над тобой издеваюсь?
Маруся ойкнула и втянула голову в плечи, напугавшись собственной смелости. Дело было швах – требовалась помощь зала. А народ-то безмолвствовал! И родной отец безмолвствовал! И даже бывшая соседка тетя Зина, и та пребывала в скорбном молчании. Еще бы! За столом семьи Мальцевых началась битва титанов.
– Чтобы я?! Издевалась?! Над собственной мамой?! – громко задала девочка риторический вопрос аудитории. И аудитория общим выражением лица подтвердила весь абсурд предполагаемой ситуации.
– При чем здесь ты?! – уже довольно громко возразила Тамара.
И зал в недоумении покачал головами: «Нет, конечно, ни при чем» – и вопросительно уставился на Марусю.
– Как при чем?! Ты же меня обвиняешь!
– Минуточку! – тоном, не терпящим возражений, осадила Тамара собственную дочь. – Если мне не изменяет память, это ты усмотрела в моих словах сарказм и расценила это как «издевательство человека над человеком».
– Я?! – завопила Машка.
– Ну не я же, – устало откинулась Тамара на спинку стула.
– Девочки! По-моему, произошло какое-то недоразумение, – вмешался Виктор, и среди зрителей пронесся шум одобрения. – Маруся не поняла маму, а мама – Марусю.
– Да, мама. Ты меня не поняла, – быстро воспользовалась Машка отцовской подсказкой.
Тамара презрительно посмотрела на мужа, независимо – на отдыхающих и проницательно – на дочь.
– Нет, Машуля. Я тебя поняла. А вот поняла ли меня ты, об этом мы поговорим позже.
Маруся послушно закивала головой и даже, вопреки обыкновению, не уточнила время.
Пансионатская столовая пустела. Очевидцы происходившего за мальцевским столом допивали чай с выражением некоторой разочарованности на лицах – какое-то незрелищное было завершение у спектакля! А господа актеры почему-то избегали смотреть друг на друга, отчего головы у всех были повернуты в разные стороны: Машкина – к выходу, Тамарина – к окну, Виктора – в неизвестное далеко.
Первой поднялась Тамара, за ней – дочь, Виктор шел замыкающим и галантно благодарил торопящихся домой официанток. «На здоровьице!» – буркали те и остервенело грохотали посудой.
– Мама… – зашептала Маруся и дернула Тамару за руку. – Извини меня.
– Дура ты, Машка, – устало выдохнула та. – За что?
– Ну за деньги… и за сарказм тоже. И за то… что при всех…
Тамара обняла девочку и чмокнула ее в прохладный лоб.
Сели на лавочку. Маруся прижалась к матери. Виктор – к дочери. Молчали. Мимо курсировали отдыхающие, собирались группками: кто осматривать монастырь, кто – на море. Семейная пара играла в бадминтон: ракетки были старые, с треснувшими ручками и разреженной сеткой. Воланчик застревал в дырах – игры не получалось. Смотреть было не на что.
– Скучно, – пожаловалась Маруся.
– Пойдем пройдемся, – предложила Тамара.
– А куда?
– За ворота. К сталинской даче.
– Не хочу, – запротестовала Машка.
– А мы хотим! – в один голос объявили родители.
– Тогда без меня, – вздохнула девочка. – Я здесь посижу.
– Точно не пойдешь? – уточнила Тамара.
– Не-а…
– А чем будешь заниматься?
– Вас ждать.
– Маруся, – начал свое соло Виктор. – Никуда не уходить. С незнакомыми людьми не разговаривать. Если что…
– Орать во все горло? – подсказала девочка. – Ключ мне оставьте. Не могу же я здесь бесхозная находиться: вдруг – в туалет или книжку взять. И недолго! – приказала Машка. – Идите уже.
Родители нерешительно взялись за руки и побрели к воротам.
– Мы скоро! – заверил дочь Виктор и достал очередную сигарету.
Маруся одобрительно помахала им рукой.
– Что-то я устала сегодня, Витюша, – пожаловалась мужу Тамара, поднимаясь вверх по асфальтовой дорожке, обрамленной с левой стороны подстриженными лавровыми кустами вперемежку с благоухающими олеандрами.
– Смотри, мандарины!
– Где?
– Да вот, внизу, – протянул руку Виктор.
– Ничего себе! – искренно восхитилась Тамара. – Огород круглый год. На тебе лаврушку, на тебе мандарины.
– А бананов, девушка, не желаете? – паясничал Виктор, изображая рыночного торговца. – Или фиников. Видишь, какие пальмы?
– Вижу! Ботанический сад какой-то, а не правительственная дача.
– Нет, точно, знал вождь, где проводить летние каникулы.
– Да он, может, и приезжал-то сюда от силы раза два в год. Думаешь, у него на Кавказе одна-единственная резиденция была? – предположила Тамара.
– Думаю, не одна.
Выглядела сталинская дача довольно мрачно, несмотря на то, что утопала в экзотической зелени. Дубовая дверь, серая в сырых пятнах балюстрада, местами потрескавшаяся штукатурка.
– Жутковато как-то! – пожаловалась мужу Тамара. – Того и гляди, какой-нибудь чекист из-под земли вырастет и к ответу призовет: «С какой целью, Виктор Сергеевич Мальцев, вы на охраняемую территорию пожаловали?»
