— Вплоть до новых распоряжений она будет жить в моих покоях, — уточнила «королева-мать». — Для начала найди место, где она сможет спать...
— Что она умеет?
— Вышивать — ты ведь знаешь, насколько армянки в этом искусны. Кроме того, она умеет читать и играть на лютне. Как видишь, ее есть чем занять до тех пор, пока... Быстро наклонившись к уху Жозефы, Аньес шепнула ей несколько слов, от которых та вздрогнула.
— И... она согласилась?
— Больше того — это ее самое заветное желание. Но и предпочитаю выждать еще немного перед тем, как ее туда отправить.
— Ждете, что он выздоровеет? — с тонкой и презрительной улыбкой спросила Жозефа.
— Не болтай глупостей! Просто я думаю, что самое подходящее для этого время — после свадьбы Сибиллы.
Вот так Ариана волей-неволей оказалась в этой стайке молоденьких девушек, большей частью — дурнушек, поскольку главным их предназначением было оттенять ослепительную красоту матери короля. Встретили ее недоверчиво и даже испуганно, несмотря на то, что появление юной армянки, нарядной, улыбчивой и хорошей музыкантши, было само по себе немалым развлечением для этих девиц, почти заброшенных своей госпожой, появлявшихся рядом с ней лишь в официальных случаях, почти не участвовавших в ее дневной жизни, — Аньес иногда по целым дням не вставала с постели, — и полностью устраненных из ее жизни ночной, когда она предавалась чересчур пряным удовольствиям. Но появлению Арианы предшествовал слух о ее дерзком поступке: она была той самой девушкой, которая поцеловала прокаженного короля. И, если не одна из них была тайно влюблена в Бодуэна, все же страх перед его болезнью был сильнее. И потому дни, отделявшие ее переезд во дворец от прибытия молодого маркиза де Монферра, Ариана провела в уединении, что вполне ее устраивало. Отложив работу, — она вышивала золотом и мелким жемчугом голубое платье для Сибиллы, — она перебирала струны тара33 и вполголоса напевала стихи армянского поэта Давида Сасунского34, так прекрасно писавшего о красоте роз и благоухании жасмина. И не без удовольствия наблюдала за тем, как девицы в другом конце комнаты умолкают и начинают прислушиваться, а некоторые даже подходят поближе, чтобы лучше слышать.
Аньес, при всем ее врожденном эгоизме, хотела навести порядок, но Ариана смиренно попросила ее не вмешиваться. Если ей предстоит жить рядом с королем, весь остальной двор рано или поздно от нее отдалится. Аньес поняла и настаивать не стала. Ей внушала робость эта спокойная решимость, и, как всякая мать, — ведь она любила сына! — она радовалась, что может подарить ему эту надежду на счастье.
В эти дни Ариана часто видела Бодуэна издали, когда тот рано утром, после мессы в часовне, выезжал верхом из крепости с соколом на руке и в сопровождении одного только Тибо, но встретилась она с ним лишь однажды.
Бодуэн, — если оставить в стороне государственные дела, — по собственной воле находился практически в полном уединении. Когда он не заседал в совете или не давал аудиенции, он почти не участвовал в повседневной жизни дворца, появляясь на людях лишь ненадолго и держась поодаль; еще того меньше он был склонен участвовать в развлечениях, если только речь шла не о поединках. Ел он чаще всего в одиночестве, прислуживали ему Тибо и Мариетта, неусыпно о нем заботившаяся: она пробовала каждое поданное ему блюдо и пригубливала вино из каждого кувшина. И все же три человека имели к нему доступ в любое время: канцлер Гийом Тирский — они виделись один-два раза ежедневно! — патриарх Амори Нельский и коннетабль Онфруа де Торон, все трое — люди в годах, опытные и мудрые. Молодой король полагался на них, зная, что никогда не получит от них необдуманного совета, что они искренне к нему привязаны и пренебрегают опасностью заразиться: их сединам уже нечего было бояться. Преданность этих троих совсем юному королю, на которого венец был возложен как рождением, так и несчастьем, была беспредельной. Они восхищались его мужеством, его покорностью воле Божией и сплотились вокруг него, образовав крепкую преграду, о которую разбивались все интриги баронов, куда больше заботившихся о собственном могуществе, чем о благе королевства.
Тем временем Иерусалим готовился к свадьбе принцессы Сибиллы. Все знали, что жених, Гийом де Монферра, зашел на стоянку на Кипре, и волнение достигло предела как в городских лавках и мастерских, так и в караван-сараях, в богатых домах и убогих жилищах, и даже в общественных банях, которыми управляли госпитальеры и где запасались самыми тонкими маслами и мылом, которое, по клятвенным заверениям продавцов, было доставлено из Марселя, Савоны или Венеции. Каждый старался выглядеть как можно лучше, и во дворце — особенно в комнатах дам — работа так и кипела. Невеста так прекрасна, что все наряды и все украшения тоже должны быть непревзойденными. И кругом вились куски шелка, парчи, кисеи, атласа и бархата. Примерялись новые уборы, сверкали богатые вышивки; огранщики и мастера-ювелиры — часто это были одни и те же люди, и Торос был в их числе, — без устали чеканили, вправляли камни в оправы, собирали из золота и драгоценных камней короны, ожерелья, пряжки, браслеты, кольца и серьги. Чудесных украшений было так много, что осень в Святом городе словно превратилась в сказочную цветущую весну — да и как могло быть иначе, ведь каждый понимал, что юная девушка, которую вот-вот выдадут замуж, станет королевой Иерусалима, как только Господь призовет к себе ее несчастного брата.
Однажды вечером, когда девушки суетились вокруг Сибиллы, примеряя ей синее шелковое платье, расшитое мерцающими серебряными нитями, по залам и галереям раскатилось эхо крика герольда:
— Король!
Воцарилась тишина. Ариана, которая вышивала у окна при свете заходящего солнца, выронила работу и поднялась, хотя колени у нее внезапно задрожали. Дверь была совсем рядом, сейчас он пройдет мимо нее!
Однако, когда Бодуэн вошел вместе с Тибо, несшим следом за ним ларец, он увидел лишь темный силуэт на фоне горящего в стрельчатом окне неба. Ариана упала на колени, но головы не склонила: ей хотелось видеть этот гордый профиль, увенчанный золотисто-рыжими волосами, над почти монашеским платьем — так Бодуэн одевался почти всегда, когда не носил доспехов или королевской мантии: простое одеяние из грубой белой шерсти, опоясанное по бедрам и с подвешенным к поясу мечом. И тут она увидела бугорок у него на переносице и поняла, что это означает, но только крепче полюбила его, потому что сердцем почувствовала его страдания.
Тибо-то девушку узнал и удивленно приподнял брони, но ничего не сказал, а Бодуэн уже направился к Сибилле.
