– С чего вдруг? – удивился я, мечтавший добраться до постели и упасть.
– Не хочу, чтобы меня соседи попрекали, что у меня чекист живет. Ты хоть и племянник мой, но не сын, не внук. Так что уматывай.
Вообще-то тетка употребила другое слово, но из цензурных соображений я его не использую.
Я вздохнул, спорить не стал и пошел в комнату собирать вещи, благо, что их у меня не много. Кроме сундучка, была шинель, да кожаная куртка, полученная мной в качестве премии. И не за мои умелые действия по поимке контрреволюционеров или разоружение мятежного эшелона (это работа, за которую дают жалованье и паек), а за мою, так сказать, «хозяйственную деятельность». Впрочем, это как посмотреть и с какой стороны повернуть. Народное хозяйство, как известно, не может функционировать без средств связи, но за ними нужен контроль со стороны соответствующих органов.
Мне не давал покоя телефонный аппарат в квартире венеролога. Понятное дело частнопрактикующему врачу аппарат нужен. Другой вопрос – а как клиенты станут звонить, если все телефоны расписаны по учреждениям? Так себе и представил, как в губвоенкомат или губчека приходит посторонний гражданин, снимает трубку и просит «барышню» соединить его с квартирой доктора. Нет, тут что-то не так. А телефон для нашего брата важнейший источник информации, тем более что сегодня не обязательно подключаться к линии (и не факт, что я отыщу здесь нужную аппаратуру), а просто «вербануть» телефонистку, прослушивавшую разговоры.
И вот, не поленившись, взяв с собой пару ребят, отыскав знающего человека (монтер с железной дороги, ранее трудившийся телефонистом на "славном" броненосце), мы отправились на станцию, где увидели тесный зал с коммутатором, за которым трудилось четыре барышни, по одной на пятьдесят номеров. Я в этих вопросах человек темный, только изумлялся скорости, с которой девушки вставляли штырьки в ячейки. Стало быть, в нашем городе наличествует не двадцать номеров, а двести! Как же такое могло получиться? Сколько я помнил, при переворотах первым делом захватывают средства связи. И фильмы еще не забыл, где революционные матросы заменяют забастовавших телефонисток. А здесь? Все оказалось просто. В октябре семнадцатого старший телеграфист Емелин, оказавшийся к тому же членом партии социал-революционеров, собственноручно захватил телефонную станцию и торжественно объявил о том Череповецкому революционному комитету. Те перепроверять не пошли, да и красногвардейцев в городе мало. Все были рады, а находчивого Емелина назначили начальником станции. Предприимчивый социал-революционер «поделился» с товарищами лишь номерами принадлежащими казенным учреждениям, о которых всем и так известно, а вот что касается телефонов частных решил умолчать. Телефоны функционировали, хозяева исправно вносили плату, только уже не в пользу города, а в карман начальника.
У меня волосы дыбом встали, когда я осознал подробности. По телефонам можно вести разговоры не только о жизни, любви и записи к врачу по поводу застарелого сифилиса, но и о многом другом. Счастье для Емелина, что после восстания в Ярославле он унес ноги, а иначе сам бы пристрелил, а потом пусть меня судят за самоуправство! О том, что уже сделано, вспоминать не станем, но девушек-телефонисток пришлось допросить, немножечко пристрожить, взять расписки, что станут сотрудничать с ЧК и сообщать о подозрительных переговорах. Еще с одной пришлось поговорить особо на предмет контроля за остальными, но этой уже детали.
Неделю монтеры ходили по квартирам, снимали телефонные аппараты, срезали провода. Квартиросъемщики, домовладельцы и иные городские обыватели были недовольны, зато Иван Васильевич Тимохин светился от счастья. Надо же, такое богатство и такая экономия времени! И наш советский губернатор приказал выдать товарищу Аксенову кожаную куртку как премию.
Такую кожанку я давно хотел заиметь. Удобнее, чем шинель, теплее, да и вещь статусная, вроде американских джинсов в восьмидесятые, малинового пиджака в девяностые или какого-нибудь навороченного гаджета в мое время. К слову – раньше я никогда не задумывался о статусных вещах, относился к ним равнодушно, а вот теперь мне нравилось ходить в кожаной куртке и в фуражке со звездой (ее пришлось заказывать у местного умельца за свои кровные, а сколько Яков Исакович слупил за красную эмаль, даже и говорить не стану!). Это что – вылазка моего реципиента или у меня самого мозги пошли наперекосяк? Так вошел в роль, что начал лепить с самого себя образ чекиста? Еще чуть-чуть и нацеплю поверх куртки маузер в деревянной кобуре. Тяжеленный, патронов к нему у каптерщика не допросишься, зато крутой!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Тетка ждала, что я начну выяснять отношения, но я молча упаковывал свое нехитрое барахло. Наконец, она не выдержала:
– Вова, а ты хоть ел сегодня?
– Да, наверное, – кивнул я, делая из шинели скатку и пристраивая ее поверх сундучка.
Я и на самом деле не помнил, ел я сегодня или нет. Вроде похлебал супчика из прошлогодней квашеной капусты, съел кусок хлеба. В этот месяц опять урезали паек. Его, кстати, я делил на две части: половину отдавал тетушке, половину – в столовку.
– Садись, у меня оладушки есть.
Выделываться я не стал. Оладушки были из картофельной шелухи, зато с конопляным маслом.
– Скоро молодая картошка пойдет, можно подкапывать, – сообщила тетушка. Глядя как я трескаю ее стряпню, вздохнула: – Нашла сёдни картошку, с пару фунтов, в углу в гобце лежала. В прежние-то годы выкинула б, да и все. А нонче помыла, ростки выковыряла, да почистила. Из мякоти супчик сварю – крапивы свеженькой нарвала, сварю, а шкурку на терке протерла, да в оладушки. От жисть, мать ее ети!
Мне уже не резал слух тетушкин говорок, ее «цоканье», но стал замечать, что она все чаще и чаще матерится.
Я доедал оладушки, а тетушка сидела напротив, глядела на меня и вздыхала.
– Вовк, ты на меня не серчай, а? Мне-то от что? Я же люблю тебя, дурака, хоть ты и в чека служишь. Но соседи говорят – вы все убийцы, руки у вас по локоть в крови. Мол, кровь человеческую пьете. Как крови напьетесь, так веселы, а нет, так и день худой.
Ага, где-то я это слышал. Или читал. Точно, у Алексея Толстого, про князя Ромодановского, начальника тамошней спецслужбы. Интересно, просто совпадение или «красный граф» это про чекистов писал? И странно, что такие слухи уже ходят. Я думал, их будут распускать позже, не раньше сентября, а то и октября, когда объявят "красный террор".
– Я же тебя с малых ногтей растила, как облупленного знаю. Знаю, ты не такой, ты парень честный. Но и меня пойми, страшно мне. Ты на службу уйдешь, а мне, того и гляди, красного петуха пустят. Ну я-то старая, отжила свое, а ты-то как?
– А что я?
– Так говорю – убьют тебя дурака, так тебе и надо, а мне потом хороняй.
– Что-то я тебя не пойму, – отложил-таки я вилку. – То ты меня из дому гонишь, то переживать начинаешь, что меня убить могут.
Тетка махнула рукой, и принялась убирать со стола. Погремев посудой, сказала:
– Вовка, ты уж сегодня-то ночуй, а завтра съедешь. Куда ты сейчас, ночь на дворе.
– Угу, – буркнул я, понимая, что сейчас могу упасть носом в стол и заснуть.
Поднялся и на шатающихся ногах пошел в свою комнатушку. Пока свою. Услышал от тетки.
– Вот, зачем вы попа из Черных озерок расстреляли?
Я только махнул рукой. Раздеться уже не хватило сил, упал поверх постели, но неожиданно сон пропал. Попа Селифана из Черных озерок – деревушки неподалеку от села Чуровское – расстреливали не мы, а местный комбед. Якобы за укрывательство ста пудов зерна. Разбирались. Выяснились совсем уж чудесатые вещи. Оказывается, местный комбед ополчился на отца Селифана вовсе не из-за политических побуждений, а из-за религиозных, потому что весь комбед в полном составе принадлежал к старообрядцам-беспоповцам, а Селифан был никонианин и в недавнем прошлом выполнял в нашем крае функции миссионера и заставлял староверов приносить покаяние и переходить в лоно официальной церкви.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
