— А если я ее к себе позову? — Связываться с совершенно незнакомой девицей не хотелось, но стоило только представить, что и я могла оказаться в подобном положении, как слова сами сорвались с языка.
— Не согласится — гордая! — со смесью раздражения и восхищения ответил Кардайл. — И даже о праве заявить не хочет, — возмущенно добавил он. — Говорит, что только хуже станет.
— О каком праве?
— У Эри дар!
— У нас у всех дар, — пожала плечами я, подразумевая принадлежащих к третьему кругу.
— Ты не поняла. Соэра — чародейка, а значит, может создавать семью с кем угодно по своему выбору.
— Как — чародейка?
Я действительно удивилась. Во-первых, маги женского пола были огромной редкостью, а во-вторых, я не слышала ни одной сплетни о том, что эта редкость появилась в нашем городе.
— А вот так! В пятнадцать способности проснулись. Ей сразу запретили рассказывать, книжек дали, Мисталь с ней занимался иногда. Эри не очень сильная, но талантливая! Это вот ее работа, — помахав фляжкой, похвастался кузен.
Жидкость из незакрытого сосуда выплеснулась и, описав дугу, «украсила» мой свитер. Я принялась стряхивать капли, пальцы сами по себе скользнули по цепочке и легли на неожиданно нагревшийся кулон, а в голове вдруг возникла занятная идея.
Путь домой показался мне неимоверно долгим. Как не слишком опытный шипер, я не сразу сообразила, что даже несколько глотков граджа были лишними. Я не опьянела, но реакция оставляла желать лучшего, а потому Коша летел над дорогой со скоростью раскормленной райки. После того как я распрощалась с Кардайлом и его рассказами, меня стала одолевать тревога. Один за другим перед глазами всплывали эпизоды суточной давности. Вчера был прорыв в Тонии, сегодня — у нас, в Латии… Что, если и здесь оказалось так же опасно? Что, если Брэмвейл не вернется домой? А ведь нападение калфов уже было совсем недавно, всего несколько дней назад. И Грэг тогда был ранен.
Кроме опасений за жизнь мужа меня мучила еще одна вещь — мое собственное поведение было нетипичным. Эмоции и мысли сменяли друг друга, как часовые, — один пришел, другой тут же исчез бесследно. Было бы логично, если бы волноваться я начала сразу же, как только Грэгори, Коллейн и Мисталь сорвались с места, но почему-то выяснить подоплеку отношений кузена и чужих мне девиц оказалось важнее.
Более того, я даже не вспоминала о муже все то время, что допрашивала Дайла и договаривалась о встрече с ним и его возлюбленной. А когда, пролетая мимо дома с зачерненными стеклами,[44] увидела выходившего из его стен Алвина, не испытала даже легкой досады. Неужели увлеченность исчезла без следа? Так быстро? Или это подслушанный в Чарди-моле разговор так повлиял на меня?
Я терялась в догадках, что со мной и когда именно начались все эти странности: после прочтения дурацкого стишка или в тот миг, когда мэйм, назойливо щекотавший запястье, змеей обвил мою руку.
Приземлив Кошу на прежнем месте неподалеку от дома, я долго не решалась покинуть салон шипа. Вечером меня вели злость и какой-то азарт, но они растворились без остатка, а тревога, поселившаяся вместо них, была не лучшей спутницей. Фасваровый стержень, зажатый в кулаке, света давал мало: только-только выхватывал у мрака кусочки, позволяя видеть, куда наступать, но не более. Из-за этих островков окружавший меня лес казался еще темнее, еще страшнее. Всюду мерещились какие-то шорохи, скрипы и даже стоны. Единственным, что не давало сорваться на бег, было опасение переломать ноги, а то и вовсе свернуть себе шею.
Я ругала себя за необдуманное решение проследить за Грэгори, за то, что не отправилась ночевать в гостиницу или к тетке, что не осталась в уютном и безопасном салоне каменного коня до утра, а больше всего за то, что начала врать, вместо того чтобы сразу озвучить закравшиеся подозрения.
В Брэм-мол я ворвалась с бешено бьющимся сердцем и, только закрыв за собой дверь, немного успокоилась. Дом спал — тихий, спокойный, надежный… Отдышавшись, я взлетела вверх по винтовой лестнице и осторожно проскользнула в общую спальню. За правой дверью меня ждала горячая ванна, удобная постель и долгожданный отдых, но пальцы машинально погладили согревшуюся от тепла тела подвеску, а ноги сами по себе шагнули влево.
В комнату мужа заглянула с опаской — объяснить, почему я брожу по дому среди ночи в сапогах и куртке, было бы затруднительно. Впрочем, я бы не нашлась, что сказать, даже если бы была в пижаме или халате, но беседовать было не с кем. Кровать была пуста, нигде не валялась сброшенная одежда, и из ванной не доносилось ни звука.
Переступив порог, я аккуратно закрыла за собой дверь и огляделась. В свой первый визит на территорию Грэгори я была слишком напугана и взволнована, но теперь ничто не мешало мне детально изучить обстановку. И не только ее.
Наверное, заглядывать в чужой шкаф и перебирать рубашки было неправильно, еще менее правильно было совать свой нос на полочки в ванной, и уж совсем неверным — перебирать содержимое прикроватной тумбочки, но проснувшееся вдруг любопытство не оставляло выбора. Мне было интересно все — от пахнущего смесью пряностей мыла до забытой на подоконнике книги. Я чувствовала себя ребенком, устроившим тайную охоту на спрятанные от него конфеты. Может быть, виной тому был кусок фасвара, которым я подсвечивала заинтересовавшие меня предметы, может — необходимость прислушиваться к каждому шороху, чтобы не быть пойманной за не слишком благовидным занятием. А может — вновь проснувшийся азарт.
Успокаивая себя тем, что формально имею полное право находиться в спальне мужа, хотя ответный визит мне бы совершенно не понравился, я зачем-то заглянула под кровать и, поднимаясь, неловко задела тумбочку. Я бросилась ловить покачнувшуюся вазу, ударилась коленом об пол и локтем угодила в стену. Что-то щелкнуло, и часть стены размером с сервировочный поднос плавно сместилась в сторону.
На нижней полке открывшейся ниши, обитой сафиром, лежали какие-то потрепанные свитки, украшенный камнями старинный кинжал и золотой хронометр с разбитым стеклом. На средней — аккуратные стопки купюр и несколько обтянутых бархатом плоских коробочек. Но мое внимание привлекло содержимое верхнего яруса тайника, и первым в глаза бросился надорванный розовый конверт. В висках застучало, как будто пульс решил поддержать заигравшую в голове мелодию «Пам-пам, пам-пам…». Я мотнула головой, словно стряхивая наваждение, и осторожно, стараясь не задеть письмо, потянулась за резной рамкой, прислоненной к боковой стенке ниши.
С изображения, не превышавшего габаритами книгу, на меня смотрели двое: совсем еще молодой Грэгори и рыжеволосая черноглазая красавица. Я никогда прежде не видела портретов Эдиллии, но сразу поняла, что это она — первая жена моего мужа. Лицо покойной лэй Брэмвейл сохранилось лучше всего — ее глаза выглядели живыми и какими-то злобными, а полуулыбка, слегка кривившая пухлые губы, на миг показалась мне хищным оскалом. Остальная же поверхность картины была испещрена тоненькими прожилками трещин, как если бы ей было лет триста. И только правая рука Грэга, изображенная лежащей поверх плеча супруги, могла сравниться с ее личиком по сохранности — будто кто-то начал реставрировать изображение с середины.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
