Читаем без скачивания Страстная неделя - Луи Арагон

- А я вот все думаю, что было бы с Виржини, если б маршал остался в живых, - мечтательно произнесла мадемуазель Госселен.

Хотя бабушка Бургиньон уже почти окончательно оглохла, она все-таки расслышала имя маршала Бессьера. Она лично очень и очень сожалела о смерти этого бравого вояки и велела повторить ей погромче слова мадемуазель Госселен. Но ее дочь не переносила разговоров на эту тему и попыталась перевести беседу на заслуги иезуита.

- Знаете, - доверительно прошептала она на ухо госноже Персюи, - если бы не святой отец, его величество не смог бы присутствовать в четверг на заседании Палаты...

Поскольку для госпожи Персюи роль преподобного отца при королевской персоне была тайной, она удивленно захлопала глазами... Но раз уж бабушка вступила на путь воспоминаний, не так-то легко было ее сбить.

- До сих пор я не пойму, что произошло, - заявила она, - как это так, ни с того ни с сего взяли и убили маршала.

- Но. маменька, - прервала ее госпожа Орейль, - ядра не разбирают, кто маршал, а кто не маршал!

- Между нами говоря, - произнесла своим милым авиньонским говорком госпожа Персюи, - возможно, этому ядру наша Виржини обязана всем своим счастьем.

Таково, очевидно, было и мнение мадемуазель Подевен. ибо разве можно даже отдаленно сравнивать маршала Империи и его королевское высочество? Мадемуазель Госселен деликатно кашлянула. Эта крошка Подевен на редкость вульгарна. Но госпожа Персюи не желала расставаться с такой благодарнейшей темой и пошла напролом:

- Он умер как герой... но если бы наша милочка Виржини не овдовела к моменту прихода союзников, что бы она теперь делала, я вас спрашиваю? О, конечно, маршал стал бы верным слугой королевской фамилии! Он не из тех, что отправились с Узурпатором на остров...

Мадемуазель Госселен поспешила на помощь госпоже Орейль.

И заговорила о театре. Надо полагать, мадемуазель Подевен не будет отрицать, что от возвышения Виржини девицы только выиграли. Скромная, никаких претензий, ей даже в голову не приходило просить себе роли, соответствующие ее новому положению... наоборот, она всегда заботилась о других-такой верный друг.

- Видите ли, госпожа Персюи, пусть ваш супруг, господин Персюи, прекрасно отбивает такт, но. если бы нам, танцовщицам, не покровительствовал его королевское высочество, что бы с нами сталось? Я говорю, конечно, о молодых: когда выступает Биготтини, тут ничего не скажешь, талант он и есть талант. Но ведь распределение ролей зависит от Гарделя, и поэтому все роли достаются его собственной супруге, госпоже Миллер, и в придачу еще этой Мальфлеруа, которая, клянусь, всех нас просто задушила своими духами, насквозь ими пропиталась... а почему ей дают роли? Потому что она, видите ли, жена Бойельдьё. Господин Персюи не смог даже ввести, кого хотел, в свою "Сельскую добродетель", в свой собственный балет, который репетируют для будущего месяца. Его вынуждали отдать госпоже Гардель обещанную мне роль Мартоны, и, чтобы отбиться, ему пришлось уступить роль Биготтини... Да что там! Когда возобновили "Кастора и Полидевка", мне посулили выходную роль... Как бы не так... разве наши завистливые старухи допустят молодую! А вы видели Миллер в па-де-де? Жалости достойно!

- Как раз тогда Виржини в последний раз была в театре, - неосторожно брякнула мадемуазель Подевен, - ее беременность была так заметна, когда она поднялась в ложе. чтобы поклониться.

Эта тема была, пожалуй, под еще большим запретом, нежели разговор о покойном маршале: весь Париж обхохотался, и не зря-в театр прибыла королевская фамилия, а Виржини, услышав аплодисменты, решила, что это рукоплещут ей, и стала раскланиваться из ложи публике, это со своим-то пузом, это на седьмом-то месяце беременности... Желая спасти положение, мадемуазель Госселен снова обрушилась на балетмейстера Гарделя и заверила присутствующих дам, что Мальфлеруа неспроста так сильно душится: рассчитывает перебить свой собственный скверный запах. Но госпожа Персюи теперь очень заинтересовалась иезуитом.

- Значит, его величество... что, в сущности, с ним делает святой отец? Ведь не молитвами же, в конце концов, лечат ревматизм...

Госпожа Орейль снисходительно улыбалась. Все, положительно все знают, что святой отец не только искуснейший хирург, но и несравненный массажист.

- Судя по виду, вы ни за что не поверите, однако при такой худобе у него руки-вы только взгляните, какие у него руки!

Ручищи, милочка, а не руки... Как он возьмет вас вот этими своими руками, как начнет мять, поворачивать, шлепать... В Тюильри без него и дня не могут прожить! И вообще весьма интересная личность. В курсе всех дел. А какие он рассказывает истории! Уж такие небылицы!

Александр Лонпре открыл карты. Игроки заохали. Смотритека, все загреб! Везет по обыкновению!

- Сколько ты проиграл? - крикнула с места госпожа Орейль мужу.

Открылась дверь, вошел новый гость-Филипп-Франсуа Тушар-и первым долгом весьма галантно раскланялся с дамами. В свои пятьдесят пять лет управляющий Почт был еще, что называется, видный мужчина, и с 1814 года, с тех пор как батюшка Виржини бросил свою куаферскую деятельность, их связывали многие интересы. Злые языки утверждали, что сын Тушара, который весьма похож на отца и при этом не отягощен грузом пятидесяти пяти лет, приглянулся Виржини. Рассказывали даже, что его высочество... Надо сказать, что у герцога имелись кое-какие интрижки в придворном кругу. В частности, он интересовался некой придворной дамой герцогини Ангулемской. Так что по нему обмирали не только одни оперные танцовщицы. Но он был ревнив и велел поэтому следить за своей придворной дамой.

Однако же, когда ему доставили из полиции рапорт, он прочел (дело в том, что агент, которому дали поручение выяснить, верна ли герцогу его любовница, стал следить за мадемуазель Виржини: ошибка вполне естественная, ибо эта связь была более чем явной).., прочел в рапорте, что мадемуазель Орейль благоволит к некоему мальчику, ее ровеснику, как две капли воды похожему на управляющего Почт, ибо Франсуа был действительно похож на своего батюшку. Воображаете, что из этого вышло, поскольку в таких случаях герцог рвал и метал! Но Виржини сумела все повернуть себе на пользу: несчастного шпика из полиции господина Андре прогнали в три шеи. В конце концов ясно, что все это наболтали оперные фигурантки и старые сплетницы. Люди злы. и к тому же в Королевской академии музыки засели явные бонапартисты! Слухи же в основном пошли оттого, что господин Орейль вложил все свои сбережения в почтовых лошадей и кареты. О, вовсе не с целью наживы! За весьма сходную цену он одалживал и то и другое своим добрым знакомым. Вообразите, у кого-нибудь вдруг начинается роман, а где сразу возьмешь тильбюри, чтобы отвезти даму куда-нибудь на бережок, или же вдруг вам понадобилась берлина, чтобы потихоньку прокатиться в Нормандию... Экипажи Орейля стояли в конюшнях Почтового ведомства.

- Уступаю вам место, - обратился выигравший к новому гостю, - я хочу немножко поболтать с дамами.

Ох, уж этот Александр! Ну пусть ему повезло, нельзя же корчить из себя Карла Великого! Филипп-Франсуа сел на освободившееся место и поклонился иезуиту. Друг мадемуазель Госселен с тоской взглянул на него: господи, когда же наконец кончится эта партия? Танцовщица полагала, что хороший тон требует от гостей сидеть до тех пор, пока хозяин дома не поднимется из-за карточного стола. После этого можно объявить, что ей хочется спать.

- Скверные новости, - начал господин Тушар. - говорят, что сегодня вечером королевская фамилия...

Тут он понизил голос до полушепота, обращаясь только к мужчинам, чтобы не потревожить прекрасный пол. Тугой на ухо иезуит попросил повторить, и тут же запротестовал: как же так!

Он провел во дворце целый день... в шесть часов он накладывал повязку его величеству, и в восемь еще ничего не было решено!

Как же это так могли без него уехать! Смешно даже слушать!

- Хотите доказательств? Пожалуйста, - добавил он. - Какраз сегодня я одолжил свою карету, вернее, дормез, вполне комфортабельный, одному духовному лицу... дело в том, что архиепископ не пожелал воспользоваться обычным дилижансом...

И заехав ^ненадолго в Париж, отправился в один из наших монастырей в Испании. Неужели вы думаете, что я мог бы проявить такую крайнюю неосмотрительность и собственными руками отдать свой экипаж, будь на горизонте хоть тень опасности?

Но госпожа Орейль поднялась с места: на больших стенных часах только что пробило полночь, пора кормить, сейчас Виржнни принесут ребенка.

- О, непременно покажите нам младенчика!

Мадемуазель Госсслен и мадемуазель Подевен умоляюще сложили руки таким очаровательным ребяческим жестом. Прямо сцена из "Каравана", да и только! Отец Элизе, шепча про себя молитвы, перебирал четки, но вид у него был крайне озадаченный. Все же слова этого болвана Тушара немало его встревожили.